Поэзия

С миру по строчке

 

Наталья Колмогорова, Самарская область

Купила баба танк

Случилось однажды так:
Жила-была одна баба,
И купила та баба танк;
Провожала — не голосила,
Одиннадцать олухов родила,
Двенадцатого носила,
Война — она ж не спросила:
косила, косила, косила…

Меж берегов речка,
вдоль речки — село;
Баба не шепелявила,
за что ей род подарил фамилию Шаповалова,
Кто его разберет…
Средняя Речка,
Через речку — брод…

Спросили Алёну:
Откуда денжищи взяла? –
Корову да тёлку,
Да пару овец продала,
Да мать с отцом накопили;
Провожали — не голосили…

Гордилась:
Сталин прислал телеграмму лично!
Писал ей: мол, так и так,
Воюет ваш танк отлично!
Бьёт фрица то в левый, то в правый фланг;
А Алена: подумаешь, танк!
К награде приставили — не голосила…

Одиннадцать — ни дать, ни взять,
А двенадцать — уже сила!
Даже родня мужнина
сказала: нужна дюжина!
А фрицы — они от лукавого…

Жила-была баба одна, по фамилии Шаповалова…
Сейчас время не то, или люди не те –
Удавятся за евро да франк,
А вы бы смогли так:
Двенадцать по лавкам, а Родине — танк?

 

 

Евфросиния Капустина, г. Санкт-Петербург

* * *

Бредут по степным дорогам,
Вдоль рек – за верстой версту.
Пройдохи? Пророки? С Богом,
Идут к своему кресту.

И имя им всем едино,
Простое, как их глаза –
Иваны проходят мимо,
Туда, где шумит гроза.

Дождями кафтан застиран,
Залатан засохшим льном.
Иваны идут по миру,
Шатаясь порой хмельно.

Молясь придорожным соснам,
Склоняясь к лесным ручьям,
С Иванами ходят вёсны
И солнце – сумой к плечам.

Кушак, да лохматый ватник
И крест: «Сохрани, спаси»…
Иваны, Ванятки, Вани
Идут по Святой Руси.

 

 

Антонина Сытникова, г.Орёл

* * *
Сжалась, как шагреневая кожа,
Бывшая великая страна.
Стала абсолютно непохожей
На себя, просторную, она.
Только за распахнутой калиткой
Колобродит прежний соловей…
А туман распухшею улиткой
Зелень объедает у ветвей.
Цепь тревожно звякнула в колодце.
Долго ль новой ожидать беды?
Бог помилуй! – может быть придётся
Нам платить за капельку воды.
За духмяный вересковый воздух,
За журчанье вешнего ручья.
Слюнки истекают у прохвостов –
Изобильна родина моя.
Выйду на рубиновом рассвете
Травы-изумруды собирать,
Рябью набежит жемчужный ветер
На аквамариновую гладь.
Всё это дарилось, безусловно,
Мне, рождённой в звонкой красоте.
Пусть и дальше соловей влюблённый
Трели рассыпает в темноте

 

 

Юрий Максин, Вологодская обл.

Свидание со столицей

(последнее признание в любви)

Да, было время! Оглянулся –
стоит Москва – и весел взгляд!
Но мир в наживу окунулся,
и русский я – Москве! – не рад.

Я из обманутой России
принес, с поклоном, тихий стон.
Но в нём бунтарские стихии
отметились со всех сторон.

Кавказ – отдельная беседа,
ты создала громоотвод.
Ты делишь деньги, делишь беды
и разделила весь народ.

Отгородилась. Отбомбилась
столичной ложью по стране.
Да, ты, Москва, преобразилась.
Но где, тот самый, свет в окне?

А ведь была в сиянье славы
и дорогой – не в смысле благ,
как центр стремительной державы,
надежда мира, герб и флаг.

Какая слава отгорела!
Какие беды пронеслись!
Так за тебя душа болела!
Так за тебя, Москва, дрались!

Ты помнишь ли, какая сила
легла, на подступах, в войну?!
Ты всё, похоже, позабыла,
когда ограбила страну.

Любовь – не велика потеря!
Не ей – столичный фимиам.
Москва теперь любви не верит,
а верит бешеным деньгам.

Очнись скорей от звона злата,
не заражай народ алчбой,
ведь Русь не деньгами богата.
Очнись, покуда Русь – с тобой!

 

 

Евгений Гусев, г. Ярославль

Старики

Пригретый солнышком апрельским,
Дед расправляет с хрустом грудь:
— Жена, откинь-ка занавески,
На божий свет хочу взглянуть!

Супруга, глаз не поднимая,
Вздыхает: — Ты бы, Михаил,
Хоть до девятого-то мая
Собрался с духом, да не пил!

— Вопрос сурьёзный, но едва ли
Его решим мы на ходу!..
Дед Михаил достал медали,
Две Славы, Красную звезду.

— Вот, вся Россия и Европа,
Лишений адовы круги, —
За то, что мне пришлось протопать,
Теперь и выпить не моги?!

Дед Михаил подсел к окошку.
Жена сказала, помолчав:
— Ну ладно, выпей, но немножко! –
И отворила дверцу в шкаф.

Два огурца лежат на блюде,
Картошка, хлебушка ломоть…
Ах, дорогие мои люди,
Храни вас, стареньких, Господь!

 

 

Алексей Ахматов, г. Санкт-Петербург

* * *
Запил стеклянный глаз водой,
Как будто аспирин,
Медаль вкрутил одной рукой
За взорванный Берлин,

Как лампочку на двадцать ватт,
В пиджак двубортный свой.
Так приготовился солдат
С утра кончать с собой.

В нагрудный положил карман
Гагарина портрет
И вышел, словно наркоман,
За лестничный пролет.

Тень Жукова над ним вилась,
Тяжелый пепел с крыл,
Как бабочка — пыльцу, боясь
Стряхнуть о лес перил.

Был ранним утром, словно сон,
Не виден никому
Мгновенный их полет вдвоем
В немой бетонный водоем,
Скольжение во тьму

 

 

Марк Луцкий (Хайфа, Израиль)

Рассказ сержанта похоронной команды.

Реальный случай из истории Великой
Отечественной войны

Мы их три дня назад похоронили.
Был тяжкий бой, там густо полегло.
Лежат ребята в братской той могиле,
А холм могильный снегом занесло.

Стоит фанерка, а на ней застыли
В своем последнем списке имена.
Убористо так – сорок семь фамилий,
Вновь больше взвода отняла война.

Из штаба похоронки разослали,
А наш старшой все поминает мать:
– Там одному из них Героя дали,
Придется нам могилу разрывать!

Бранился наш старшой, не мог простое
Он правило на фронте отменить –
По статусу какому-то, Героев
Положено отдельно хоронить.

Могилу мы разрыли, было дело,
Героя извлекли, не в этом суть …
Другой солдатик, тот, лежавший слева,
Еще дышал! Навылет ранен в грудь.

А мы-то посчитали, что смертельно!
Три дня в могиле пролежал солдат.
Героя схоронили мы отдельно,
А парня передали в медсанбат.

Потом, слышь, он писал письмо из тыла –
Два пальца на ноге пришлось отнять.
Еще писал, что мать его просила
Старшому благодарность передать.

… Нас окружали тонкие березки,
Замолк сержант, молчит и я молчу.
– Лежал он то ли в Омске,
То ль в Свердловске.
Запамятовал… Врать же не хочу.

 

 

 

Александр Кувакин, член союза писателей РФ, родился в1960 году в г.Инсар (Мордовия). Окончил Литературный институт им. Горького, работал главным редактором издательства «Российский писатель». Стихи печатались в газетах, журналах, альманахах, антологиях. Автор книг «Господне ремесло», «Поющая пуля».
Живет в Москве.

 

 

«Среди всеобщей нищеты…» Стихотворения.

 

*** С.Д.

К небу тянется росток.
Он погибнет, если света
Будет мало, если лето
Запоздает, сдвинув срок.

Разум! Сердцем не криви,
Не упорствуй: «Всё пропало!» –
Над равниной смерти встало
Солнце белое любви!

Попаляющий огонь –
Небовестник всеспасенья.
От субботы – к воскресенью.
Лёд – вода – труба – огонь.

 

 

***
– Среди всеобщей нищеты
скажи, о чём тоскуешь ты?
Что роковое, неземное
тебя встревожило, ответь?
Вот: справа – солнце, слева – звёзды,
посередине – неба твердь.

– Среди всеобщей нищеты
Ты прав, Господь, тоске не место.
Тоска – всегда сестра мечты,
та – идеалу ввек невеста.
Но, Господи, как распознать
пути земные, если всюду,
как брата кровного, Иуду
спешат узнать, простить, обнять?

 

 

***
Смысл у жизни один —
умереть во Христе.
Смысл России един —
умереть на кресте.

О, как взоры дурманит
морок красных снегов!
Но прощать не устанет,
Кто на веки веков

безвозвратно упрятал
смерть в смертельную тьму
и земные утраты
отменил потому.

Центробежная сила —
казни, казни кругом!
Ты свой крест выносила
низким белым крылом.

Кто безгрешен, бросайте
камни гнева в неё.
И отмщенья узнайте
каково остриё.

Тайной
тайной свободы
запечатан твой лёт.
Чаешь — то непогоды,
то — движения вод.

То нездешние силы
вызывая на бой,
множишь, множишь могилы.

Бог с тобой.
Бог с тобой.

 

 

Осенняя песня

Вставай, вставай, обугленное слово!
Я песню радости спою тебе.
Угрюмый жар пожара мирового.
Пылавшего в твоей судьбе,

Погас.
И только ветер гонит пули
По русскому бродвею день за днем,
Да истукан в последнем карауле
Охвачен красным, треснувшим огнём.

Вставай, вставай, измученное слово!
Тебя пытали так, что лишь душа
Одна осталась от всего живого,
Да и у той – ни крова, ни гроша.

Но свет горит.
И на осеннем поле
По золотому чёрное легло.
И в этой непреклонной, вечной воле
Всплеск лёгкого дыханья твоего.

И праздничное налетает чувство,
Что выздоравливаешь ты,
Что пенья русского весёлое искусство
Сорвёт печать сердечной немоты.

И как лесов осеннее цветенье
Рисунком нежным в воздухе сквозит,
Так близкий снег – не снег, а вдохновенье.
Когда с землёю небо говорит.

 

***

Только с Пушкиным и Блоком,
Только с музыкой и светом
В дни, оставленные Богом,
Чувствую себя поэтом.

Над пленённою Москвою,
Над желтеющей Россией
Чёрный день* стоит конвоем
В убывающей, но силе.

Эти пашни, эти травы,
Эти нищенские песни
Видели: поток кровавый,
Вниз ползущий с Красной Пресни.

Слышали: молитвы шепот
Угасающих в изгнанье.
Горький, мёртвый, русский опыт,
Что ж ты медлишь с покаяньем?

Что же медлишь, прибавляя
Крови, горя, слёз и боли?
Слышать больше не желаю
Оправданий своеволья.

Видеть более не в силах
Это торжество разврата.
Братья! Не спастись в могилах.
Поле чести – брат за брата.

Сестры! Вспомните молитву
За бойцов.
По их примеру
Строятся ряды на битву.

За Отечество и веру.

*«Черный день» – так собирался назвать в 1921 году свою будущую книгу А. Блок.

 

 

***

Царь опять на престол взойдёт –
Это свято, как кровь и пот.

М.Ц. 1918

Смиритесь силы ада –
Грядёт российский царь.
Он восстановит стадо –
Жизнь потечёт, как встарь.

Как встарь забьётся сердце,
Как встарь очнётся ум –
Откроется наследство,
Уляжется самум.

И белый, белый, белый
Ударит звездопад,
Из смелых самый смелый
Скомандует: «Назад!»

Назад – к святой свободе,
Назад – в открытый храм,
Назад – к своей природе,
К цветным и вещим снам.

Прозрел ослепший инок.
Глядит – издалека
Плывут, как будто льдины,
Грядущие века.

 

Переславль-Залесский

Покачнулись и поплыли –
храмы, улицы, дома.
Милый друг!
Да где ж мы были?
Как мы не сошли с ума!

Оставался шаг до края:
крохи веры распродать
и в предощущенье «рая»
беспробудно загулять.

Но Спаситель не оставил –
попалил святым огнем,
все желания оплавил,
проливным обдал дождём,

покаянною слезою
душу русскую омыл,
чистой, утренней росою
новое благословил.

И росою, что есть силы
оттолкнувшись от зимы,
покачнулись и поплыли –
храмы, купола и мы.

 

***

Россия – поющая пуля,
Всем бедам и страхам назло,
Объятья обманов минуя,
Летит, выпрямляя крыло.

Внизу – только скорбь да измена,
Прямые пути – вперекос.
Вверху – дух сомненья и тлена,
Но выше – победный Христос.

Подземные цели – открыты,
Воздушные цели – близки,
Наземные цели – разбиты,
Пути, что остались – узки.

Над прошлым, повитым туманом,
Над нынешним часом широт,
Над будущим ураганом
Победная песня плывёт.

И сколько бы вслед ни звучало
Упреков, проклятий, похвал,
Поющая пуля – начало
Таинственных наших начал.

 

***

…говорить на непонятном,
сладком, русском языке,
плыть до цели – и обратно
по небу, как по реке,

черпать все слова из Слова,
воду жизни – из молитв,
падать, подниматься снова,
новым восставать из битв,

снам не верить, но виденью
поразиться навсегда:
белое стихотворенье
словно полная вода,

и в кругу заздравной чаши,
на пиру заветных слов,
возглашать своё, но наше,
радостью колоколов,

а при встрече века с веком
не клонить своих колен –
оставаться человеком
и под гнётом перемен,

ближнему простить обиды,
всех врагов благословить,

чтоб, теряя мир из вида,
Волю Вышнюю любить.

 

***

Ты уже не школьник, ты – поэт,
мой народ, беду преодолевший,
если: «Счастья не было, и нет», –
говорит язык твой онемевший,

если самоцветный свой кристалл
начал ты оборонять любовью,
если от Источника Начал
причащаться стал Святою Кровью,

если красным призракам сполна
воздаёшь прекрасным равнодушьем,
если понял, что твоя страна
близится к тебе путём воздушным.

Так скорей гони свою печаль
в прошлый день, на кладбище печали!
Ты хранишь в себе такую даль,
где иные исчезают дали.

Ты стоишь у мира на виду,
и ни от кого не ждешь пощады,
веря непреложно – «Ей, гряду!»
«Ей, гряди!» – зовёшь в кольце осады.

И пока стремишься в небеса
до родного вечного порога,
твой покров – святые чудеса,
и легка тебе твоя дорога.

 

***

Над городами новой России
Летним сумраком, зимним днём
Всё отчетливей голос Мессии:
«Преображайтесь Духом-огнём!»

Старые распри и старые песни
Плотно окутал белый туман.
Друг мой, душа дорогая, воскресни –
Дышит грозой мировой океан.

Всё, что казалось далёким когда-то,
Переступает каждый порог.
Вспомни, душа, ты весёлым солдатом
Смело сметала печали дорог.

Нам заповедано: быть – не казаться,
Нам сужден единственный путь –
Воля к воле в одно собраться
Так, чтоб и смертью не разомкнуть.

Близится неотвратимо комета –
Хаос восстал!
Подними свой взгляд.

Видишь, душа, сколько лёгкого света –
Это огни всеспасенья горят.

Слышишь, душа, исполненье Завета –
Это поют спасённые: «Свят!»

 

***

Не поднимая глаз,
провинцией столичной
Иди. Смотри. И пой предельные слова,
Смиренные слова о глупом счастье личном,
О том, что дни цветут и вянут как трава.

Пой вечный русский крест – молитву послушанья
Земле и небесам единственной мечты.
Тщету успеха пой и радость упованья –
Ту волю, что с небес для нас диктуешь Ты.

Смотри, как тает лед под сапогом свободы,
Какие сны несёт поток из-подо льда.
Смотри, как на Восток уходят строем годы,
Как плачет им вослед прощально лебеда.

Смотри, как старый дом светлеет от молитвы,
Как созревает в нём грядущее вино.
Смотри, как меч навис – острее, легче бритвы
От плевел мёртвых дел он отделит зерно.

Иди сквозь строй невзгод, утрат, разлук, предательств
Туда, где брезжит свет сквозь узкие врата.
Иди, и не ищи счастливей обстоятельств –
Нет ига веселей несения креста.

Иди! В эпоху звёзд ты редко был собою.
Иди! Родись! И стань навек самим собой.
Иди! Твой путь пролёг небесною рекою.
Не опуская глаз, иди, смотри и пой.

 

Нижний Новгород

Если вслушаться в Нижний, услышишь герань,
что рыдает в окне деревянного дома.
Громко сказано – дома! Какая-то дрянь,
так, дрова. Впрочем, шифер вверху, – не солома.

Этот плач – из-под копоти труб заводских.
Он о том, что уже отцвело безвозвратно,
об ушедших в ничто лёгких судьбах людских,
и о том, что сегодняшним дням непонятно.

И шаляпинский голос герани вослед
всё о том же твердит городам и столицам,
что для счастья поволжского брезжил рассвет,
да забыло оно на восток помолиться.

И Челкаш пробудился под горьковский смех,
отряхнул свои путы, и двинул в дорогу –
где тут Бог? кто тут царь? а долой-ка их всех!
И товарищей свистнул себе на подмогу.

Нижний! Китеж! Сиял ты на Волге царем.
И герань пела песни тебе золотые.
Всё на слом! Всё на слом! Всё на слом! Всё на слом! –
загудели с Откоса утробы пустые.

И глуша святотатство разбойным вином,
погрузился во тьму бессловесную город.
Только сном,
беспробудным, беспамятным сном,
утоляя духовный сжигающий голод.

…Ты проснёшься. И вспомнишь – спасения нет,
кроме воли Господней!
Ну что ж, на колени!
Нижний Новгород, выстрадай, вымоли свет,
все, проклятьем клейменные, вымети тени.

***

Ни слов. Ни лиц. Ни мыслей. Город спит.
И только он хлопочет на помойке.
Под нос бормочет что-то – говорит
С вещами, жившими до перестройки.

Над ним войною небеса гудят,
Вокруг шумит, шумит трава иная,
Вокруг его знакомцы мёртво спят.
А он, наивный, ищет, ищет «рая».

 

Утро на Куликовом поле

Владимиру Кострову
Как соловья ни трави, –
Вечно поёт о любви.

Вечно поёт об одном –
Славит Предвечного дом.

Друг мой! Былые года,
Словно донская вода,

Словно донская печаль,
Канули в самую даль.

«Ты их назад не зови», –
Молят твои соловьи.

Красное утро, гряди!
Сердце живое буди.

Взвей над полями рассвет
Долгих, безоблачных лет.

Сколько блаженств впереди!
Белое солнце, гряди!

Друг мой, душа! Не страшись –
Ясная в ясном явись.

Да, все мосты сожжены,
Да, ни детей, ни жены,

Да, только други вокруг,
Да, только солнечный круг.

Пусть впереди – смертный бой.
Белое солнце – с тобой!

…Здесь, у Непрядвы твоей,
Вечно поёт соловей.

 

***

Ещё определений нет.
Но звук сквозит и в самом малом,
И в сердце растворённый свет
Уже становится кристаллом.

И смыслы, поднимаясь в рост,
Становятся с душою вровень.
И мир так нов, так чист, так прост,
Как солнце у весны в ладонях.

 

***

Священной ночи пробужденье
Скорбит, но чувствует душа.
И разум станет – помраченье,
И сердце смолкнет – не дыша.

И горизонт взлетит – пожаром,
Когда влюблённых веселя,
Небесным даром, чудным даром
Задышат русские поля.

***

Распускается время цветами
На распластанной в прахе земле.
Не выпытывай, что будет с нами,
Будет то, что таится во мгле.

Что там? Войны? Пожары? Восстанья?
Ложь друзей и объятья врагов?
Неизбежный мотив расставанья
С бесполезным наследьем веков?

Слушай песню цветов простую,
Она соткана из молитв:
«Я по родине вечной тоскую,
О нездешнем сердце болит».

 

Любовь-Москва

На поле Куликовом гаснет иго.
Восходит солнце над Москвой-рекой.
И неба русского таинственная книга
Раскрыта на странице грозовой.

И Киев, и Владимир – время духа,
Исполнившего всей земли наказ.
Но твёрдо небо донесло до слуха:
«Земное вам отныне – не указ!

Отныне князь – народ, а не дружина,
Отныне сам народ – великий князь.
Любовь отныне – высшая вершина.
Её обороняйте, не страшась

Ни смерти, ни великих испытаний,
Ни тьмы кромешной страха естества.
Отныне вне преград и расстояний
Да светит на Руси любовь-Москва».

И разнеслось по всей Руси великой:
«В Москву! В Москву сердца и сыновей.
Довольно нам дышать враждою дикой,
Любовью станем всех врагов сильней».

Поверьте, не творю себе кумира,
Но соглашаюсь с правдой вновь и вновь –
Москва такая же, как все столицы мира,
Москва божественна, как русская любовь.

***

Ни Российской империи, ни СССР.
Но, как прежде, поют соловьи.
И, как прежде, звуки небесных сфер
Нам пророчат о высшей любви.

И, как прежде, восток полыхает огнём
От зари до новой зари.
И, как прежде, сердце идёт напролом,
Если верит: «Всё впереди!»

***
Им ещё не время умирать –
Лёгким и несбыточным мечтам.
Им ещё беспечно коротать
До военных бесконечных драм.

Набродись по сумрачной земле,
Намечтайся упоённо впрок,
Чтобы в мировой грядущей мгле
Ты узнать черты родного смог.

***

Владимиру Микушевичу

Апокалипсиса бессмертные страницы
И свет нездешний радуги земной
Увидел он в полёте райской птицы
И вслед за ней оставил край ночной.

А наши души, музыки алкая,
Следят, как над землёй, над тьмой греха
Он в небе русское поёт, не умолкая,
Причастный тайнам вечности стиха.

***
Сколько было чудес и тайных, и явных,
Не сосчитать.
Не сосчитать, сколько слов было главных,
Не сосчитать.

Только вот музыки, музыки вечной,
Снились нам только сны.
Неудержимо летит по встречной
Яростный ветер войны.

 

 

Ирина Кемакова родилась и живёт на Севере, в Архангельской области. Более 20 лет работает в средней школе учителем русского языка и литературы и педагогом-психологом. Автор сборника стихов «Вот так и жить» (Архангельск, «Лоция», 2015). Готовит к изданию вторую книгу «Челобитная деревни». Публиковалась в журналах «Двина», «Иван-да-Марья», «Лад», «Приокские зори», в альманахах «Брусника» (г.Архангельск), «Лава» (г.Харьков), в газетах «Графоман», «Литературный маяк», «Каргополье» и др., в нескольких коллективных сборниках, в том числе в «Антологии современной русскоязычной поэзии «Отражение настоящего времени» (С-Пб, 2017) и в «Антологии современной русской провинциальной литературы «Доброе небо-2017», в электронных журналах «Парус» и «Русское поле», на сайте СПР «Российский писатель».

 

«Вот так и жить…» Стихотворения.

 

На закате лета

Яркие зарницы отпылали,
Яблоки румяно налились.
Как слеза, светло прозрачны дали.
Лето, лето красное, продлись!

Бабий век, ты был ли? Помаячил
Праздником разгульным – и затих.
Будто бы прыгучий звонкий мячик
Вырвался легко из рук моих.

День закатным облаком растает,
Паутинка тонкая скользнёт.
Вот наступит осень золотая –
Может, в сентябре мне повезёт?

А пока – забыть о невозвратном:
Ночь на землю негу льёт и льёт…
Не роса на листьях – жемчуг скатный.
Не вода в реке – цветочный мёд.

Этим мёдом щедро напоённый,
Сад уснул привольно и легко.
До утра качают листья клёна
В бархатных ладошках мотыльков.

 

Молчание

Капли дождя на листьях печальных лип.
Что-то спрошу – с досадой пожмёшь плечом.
В горле застрянет жалкий, ненужный всхлип.
Оба молчим весь день. Говорить – о чём?

Ад – без чертей, без пламени и котла.
Слово любое – ластиком о стекло.
Сами хотели – помнишь? – сгореть дотла.
Вот и настало, кажется, это «тло»:

Каждый молчит привычно в свою дуду
(Можно не только петь – и молчать не в лад).
Так и живём в безмолвном своём аду —
Сам сатана не выдумал злее ад.

 

Ильин день

На Ильин день травы сохнут на корню,
Утром – лето, а с обеда – осень.
Наступают на колючую стерню
Ноги на крестьянском сенокосе.

По традиции гостей наедет в дом –
Все свои, с кем бабушка гостится,
Зашумят, за стол поместятся с трудом.
Бабы — кто в шелках, а кто и в ситце.

Мужики неспешно курят в холодке,
О своём, мужском, степенно судят.
Дядя Вася щеголяет в пиджаке
Свадебном – другого и не будет.

На столе стоит домашний холодец,
Жирный лещ глядит из чёрной корки,
Пироги, свежепросольный огурец,
Морс, пол-литра водки, помидорки.

«Что, не жарили барашка мы Илье? –
Дядька донимает всех вопросом. –
Вот он явится – а нету на столе!»
И улыбка на лице курносом.

Навестит уже под вечер сам Илья,
Загремит над домом колесница.
Гости — из дому и дождевым струям
Красные свои подставят лица.

«Молодец, Илья-пророк, не обманул:
В этот день всегда гроза бывает!»
Оживленный ближе к ночи стихнет гул,
В звёздном небе без следа растает.

 

Расстояния

В заскорузлых пальцах стебелёк катая,
Комаров пугая дымом папиросы,
Дед в теньке уселся: «У! Жара клятая!
Добрести б к обеду до своих покосов».

Лёнька с хрустом впился крепкими зубами
В сочный стебель дудки – дедова гостинца.
На покос впервые – не под юбку к маме.
Ну, теперь не скажут: «Вырастили принца!».

Дед, пуская кольца, обронил: «Устал ли?»
Лёнька удивился, догрызая стебель:
Десять километров – не велики дали,
Сенокос – да это ж не звезда на небе!

Сквозь листву проникнув, дедушкину щеку,
Как щенок, ласкаясь, лучик солнца лижет.
Дед вздохнёт: «Покосы стали так далёко…
А с годами, парень, только небо ближе…»

 

 

«Я скучаю, моя княгиня…»

Не любовь, а так… жутко льстило –
Бес ли тешил мою гордыню?
Милый мальчик в городе стылом
Называл дорогой княгиней
Из деревни меня, простушку,
Что с гряды прогоняла галок
И считала, что – так, игрушки,
Эти нюни. Немного жалок
Он казался, но позволяла,
Чтоб его не обидеть всё же,
Поправлять на мне одеяло.
«Мы увидимся завтра?» — «Может».

Уезжала – писал прилежно,
Пухлых писем скопилась пачка.
Убирала в комод небрежно:
«И охота бумагу пачкать?
Намарал тут – и ум-то гинет».
До конца не прочла ни разу.
«Я скучаю, моя княгиня!» —
Только эту и помню фразу
Из его грустно-длинных писем.
Как расстались – не помню даже.
Жизнь петляла тропою лисьей…
Что – любовь?.. Велика пропажа!..

А на днях отыскала свёрток,
Наводя в кладовой порядки, –
Запылённый, слегка потёртый,
Пахнет старой бумагой сладко
Непрочитанных писем стопка…
Развернула – да как нахлынет:
Стылый город, мальчишка робкий,
«Я скучаю, моя княгиня!»
Всё могло быть совсем иначе,
Хоть немного его люби я.
Что за глупости?.. Нет, не плачу,
Так… нахлынула ностальгия.

 

 

Лето

Сотнями ромашковых крупинок
Круто посолив горбушку луга,
Лето зашагало вдоль тропинок,
Заразив невольно всю округу
Страстью к пряным травным ароматам,
Шелку по-цыгански ярких платьев.
Соловью подпеть бы, да куда там:
Так любить души уже не хватит!
День за днём тонуть в объятьях солнца,
В лето с головой – такая шалость!
Молоко туманов пить до донца,
Не считая, сколько дней осталось…

 

 

Душевный разговор

Сестра – из отпуска, а я – из огорода.
Она – о пляжах, я – о сапогах
Резиновых и о плохой погоде,
О муже-пьянице и о больных ногах.
Она – об аквапарке и загаре,
О страстных мармарисских мужиках,
Я – о сельповском дорогом товаре
И об удавшихся сегодня пирогах.
Сестра – магнит и белую панаму,
Я ей – варенье, два румяных беляша.
Она – в салон, а я – на пилораму.
Ой, так поговорили по душам!

 

Трудно быть тургеневскою барышней

Этакой тургеневскою барышней,
Платье в пол, шифоновое, пышное
Взяв роман, коньяк хороший, марочный,
Села на скамеечку под вишнею.

Мысли в голове – такие дивные:
Отпуск, море, юноши и музыка…
Шляпку с розою на лоб надвинула.
Вдруг сосед: «Ты не видала Мурзика?»

Дышит на меня парами винными,
Тянет руки через щель заборную
И глазами хлопает невинными,
Издавая громко брань отборную.

Всё исчезло… Гневною тирадою
Разразилась (впрок пошла риторика!)
Рассказала, где кота видала я
И его, соседа-алкоголика.

Понял. Мне ответил тарабарщиной.
…Ах, литература – вещь великая!
Трудно быть тургеневскою барышней,
Ведь страна у нас такая дикая.

 

 

Всё по старинке

Жарко натоплено, душно в крестьянском дому,
С фото на стенке глядит на семейство божатка,
В рамах – гуденье осенних назойливых мух,
Тонко свистит самовар у печного жаратка.

Всё по старинке: добротно, тепло, сообща.
Ужин за крепким столом в немудрёной посуде,
Чёрный чугунчик густого мясного борща,
Миска глубокая с вмятиной в старой полуде.

Хлеба ломоть подставляешь под ложку – и в рот
Тащишь на пару с сестренкой похлёбку из миски.
Спят на лежанке трехшерстная кошка и кот,
Слушаешь походя речи неспешные близких:

О поросёнке – к Покрову бы надо забить,
Об урожае, о хлебе, коровушке стельной.
Всё хорошо и привычно, но душу свербит
Тайная мысль о тарелке – не общей, отдельной.

Долго ли будем из общей посуды хлебать
С мамой, сестрёнкой и папой, бабулей и дедом?
Прошлый же век! Ничего не хотят понимать!
Целым колхозом из миски совместной обедать…

Вот и сбылось. Только это хотелось ли мне?
Взрослая жизнь, и желанья – практичны и мелки.
В собственной светлой квартире сижу в тишине,
Стынет нетронутый ужин на личной тарелке.

 

 

Сын

Не родился милый мой сыночек.
Небо-зверь, нельзя так – подло, гадко!
Плоть мою верни, души кусочек!
Не кусочек – всю! …Пуста кроватка.

Где он спит, в скрипучей колыбели?
Вместо ночника – лишь звёздный лучик.
Дни, недели, годы пролетели.
Я живу. И боль – живет и мучит.

Приносили белые метели
Колыбельку с крохотным ребёнком
В снах рассветных. Под печаль свирели
Поправляла бережно пелёнку.

Прибегал мальчишкой голенастым:
Ноги в цыпках, в конопушках носик.
Озорно кричал мне: «Мама, здравствуй!
Мама, я подрос? Смотри, подрос ведь?»

Юношей высоким, загорелым
Видела вчера. Сошёл с причала,
Посмотрел улыбчиво и смело:
«Мама, как ты? Я пришёл. Скучала?»

 

 

Майской ночью, белой ночью

Горизонт перевязала
лента алая заката,
вольный ветер до рассвета
поубавил свою прыть.
Прожит день, хорош ли, плох ли, –
без обмена и возврата.
Ночь приходит нас с тобою
одурманить, одурить.
И, нисколько не противясь
(что же может быть желанней?),
крепкий сон под одеялом
мы оставим на потом.
Груз обид взаимных, старых
утопить в глухой елани,
светлой радостью весенней
наполняя общий дом.
Изумрудные травинки,
будто шёлком, прошивают
с лёгким скрипом, тихим скрипом
землю – тёмное рядно.
Нам без грубых слов, какими
заколачивать бы сваи,
майской ночью,
белой ночью
молча думать об одном.
Будем слушать птичьи трели,
замерев от звуков сочных,
каждой клеткой ощущая
мир волшебный – до зари.
Без сомнения поверим
майской ночью,
белой ночью,
что отныне так – навеки.
…Только вслух не говори.

 

 

Божаткина молитва

У иконы теплится лампадка,
В кухоньке уютно и светло.
Притомилась старая божатка,
Села к самовару за столом.

Угощает пирогом с морошкой,
Наливает мне горячий чай:
«Я тебе гостинца на дорожку
Положила. С Богом, поезжай!

Не вертись там, да живи порядком,
Ладь с людьми, от глупости беги».
И, смахнув рукой слезу украдкой:
«Вот тебе молитва, береги!»

Мне семнадцать. Слушаю вполуха.
Мыслями – давно уже не здесь.
Что там деревенская старуха
Будет мне, учёной, в душу лезть?

Но молитву спрятала в кармашек,
Правда, на слова и не взглянув.
Полетела девочка-ромашка
В город – незнакомую страну.

Встретилась с обманом и обидой,
И любовь была, и боль, и зло.
Лист тетрадный вытерся на сгибах,
Потускнели очертанья слов.

Много лет божатки нет на свете.
Я её молитву сберегла.
Пожелтевший лист с молитвой этой
Крестнице вчера передала.

 

 

Вот так и жить

Вот так и жить: в обычный выходной
В халате старом, наплевав на моду,
Покыскать на крыльце кота-заброду,
Ругнуть беззлобно, запустить домой.

Вдыхая листьев прошлогодних прель,
Послушать чаек крик на ближней ляге,
Поставить под поток рядочком фляги,
Открыть ветрянки: на дворе – апрель.

Потом смотреть на капли по стеклу,
Как тянется сугроб промокшим шлейфом,
Толкунчики, как маленькие эльфы,
Легонько вьются у хлева – к теплу.

Помыться в баньке, почитать стихов,
Напиться морсу местного разлива,
Потом уснуть довольной и счастливой.
Вот так и жить – и больше ничего.

 

Остальцы

Не лезу в политику: где мне крестьянским умом
Начальства заезжего длинные речи осилить.
Но чую нутром, что всё глубже и шире разлом
Меж первопрестольной и провинциальной Россией.

Не зависть, не злоба, не ярость шального быка –
В душе поселились обида и боль вперемешку.
Над сельской церквушкой столетья плывут облака –
Пожалуй, что вера одна и осталась в поддержку.

Да сызмальства труд, безусловно живущий в крови,
Косой, топором (дед ещё насадил топорище).
До боли любовь – после стопки никто не кривит
Душой – нараспашку! – к убогим родным пепелищам.

Как будто в войну: ломят бабы и редок мужик,
А жизнь не намазана мёдом, не сдобрена сальцем.
Глухая провинция – словно убогий ярлык.
Стократно вернее исконное слово – остальцы.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии запрещены.