№7(март)

Поэзия

Михаил Анищенко. Памяти Юрия Кузнецова

На поэтической Орловщине

Владимир Переверзев

 

 

 

Николай Перовский

 

 

 

Виктор Дронников

 

 

 

 

Светлана Голубева. «Ты истина, осень…»

 

 

 

 

Андрей Фролов. «Храм рождался тяжело»

 

 

 

 

Александр Бывшев. Пародии

 

 

 

 

Новая рубрика: 

С миру по строчке

Александр Кувакин. На пороге спасения

 

 

 
Вера Часовских. Ускользающая мысль

 

 

 

 

Геннадий Грезнев. Обреченный снег

 

 

 

 

Александр Лисняк. «Сиреневый туман» (поэма)

Проза

Протоиерей Алексий Лисняк. Рассказы

 

 

 

Алена Пояркова. Лирические миниатюры

 

 

 

 

Ликбез

В масть обладминистрации

Как бабочка, пронзенная иглою

Седьмой номер Стражника мы открываем нарушением сложившейся традиции. А именно, вместо рубрики «Стихотворения-легенды», просто публикуем гениальные стихи. Суть вот в чем. В конце прошлого года безвременно ушёл из жизни большой русский поэт Михаил Анищенко. Он был желанным автором Стражника, его заочной дружбой с нами мы гордились и гордимся. Как оказалось, последними стихами Михаила Анищенко была подборка, посвященная другому выдающемуся поэту – Юрию Кузнецову. Сегодня, отдавая дань памяти двум большим поэтам России, мы ставим эти стихи во главу альманаха.

Михаил АНИЩЕНКО

ПАМЯТИ ЮРИЯ КУЗНЕЦОВА

 

 

 

 

1.

Чётки дней перебираю,

Над тобой держу свечу.

«Умираешь?» – «Умираю».

«Оставайся» – «Не хочу».

Я не плачу, Бога ради,

И не рву земную связь.

На столе лежат тетради,

Как живые, шевелясь.

Все страницы дышат бредом.

Их не сжечь, не утопить.

Между тем и этим светом

Невозможно долго жить.

2.

То ли звёзды, то ли кости,

То ли вечность на челе…

Как сугробы на погосте,

Спят тетради на столе.

Веры нет и нет надежды.

Русь, от речки до куста,

Разделили, как одежды

Осуждённого Христа.

Всё не то и всё не это.

Жизнь нелепа и проста.

В доме русского поэта

Прописалась темнота.

Нищий. Клоун. Неудачник.

Косоглазый и хромой,

Встанет ночью и заплачет:

«Боже, Боже, Боже мой!

Не даётся в руки слово.

Поздно плакать и алкать.

После Юры Кузнецова

Больше нечего писать».

Водку выпьет из заначки,

Содрогнётся до нутра;

Молча встанет на карачки

И напьётся из ведра.

К потолку поднимет очи,

Злой, колючий, как стерня:

«Почему ты, ава Отче,

Отвернулся от меня?»

Голос явный, но незримый

В темноте блеснёт, как нож:

– Больно?

– Больно.

– Пей, родимый…

Пей, покуда не умрёшь.

3.

Стихи неведомых поэтов:

Всё та же боль, всё та же суть.

Его вопросы ждут ответов,

Но спин не могут разогнуть.

Он жил, но с миром не сливался,

Был только тайной вдохновим.

Сквозь ливень шёл, но оставался,

Как порох – страшным и сухим.

Он был бледней ночного снега,

Жил на земле, как в шалаше,

Как будто замыслы побега

Хранил в измученной душе.

Он на реке таил пирогу,

Во сне выстругивал весло,

И говорил ночами Богу:

«Куда нас, милый, занесло?»

В его душе летели птицы,

Планеты плавали в огне;

И проливались на страницы

Слова неведомые мне.

И я его любое слово

Глотал, забыв и стыд, и срам,

И, как трамвай от Гумилёва,

Летел по призрачным мирам.

Он не терпел вранья и блуда,

Ходил разутым в феврале

И говорил: «Я не отсюда.

Я лишь проездом на земле»

Смеялись ангелы и черти,

И белых яблонь таял дым…

Он не хотел бояться смерти,

И умер страшно молодым.

И я, познав другое зренье,

Ищу неведомой любви,

И все его стихотворенья

Пытаюсь выдать за свои.

4.

«Мои деревянные кони,

Давайте рванём по прямой!»

То не ветер свистит на затоне,

Не бессонница лезет в окно, –

Это ржут деревянные кони,

Убегая из ЦеПаКиО.

Округлились глаза ли резные,

Или вожжи попали под хвост, –

Только скачут они, как живые,

Поднимая копыта до звёзд.

Вслед им смотрит из омута лемба,

Птица Сирин глядит из ветвей;

И дрожит заповедное небо

От великого ржанья коней.

Деревенькам и сёлам не спится,

Эту ночь им вовек не сморгнуть.

«Что за тройка летит, аки птица,

Обновляя заоблачный путь?»

Были счастливы ламы в Непале,

Били бубны брунейских вождей.

Все ракетные точки проспали

Вознесение русских коней.

Ещё пили и пели медведи,

Лобызая корону и трон…

Но играло шампанское медью,

Как оркестр из бюро похорон.

5.

Плюнул на славу,

расстался с мечтой,

Стал ощущением света и звука.

Душу его составляло Ничто,

В этом была его смертная мука.

Мог ли он выжить? Наверное, мог…

Но ни строки, ни судьбы

не исправил

В мире, где Дьявол светился,

как Бог,

В мире, где Бог бесновался,

как Дьявол.

6.

В ночи, на Ивана Купала,

Хотел он свершить волшебство…

Но русское солнце упало

В последнюю точку его.

И над головою Предтечи,

Мне, будто бы в смертной тюрьме,

Припомнились редкие встречи

Последние встречи во тьме.

Мерцали вериги и путы,

Усмешки врагов и друзей;

И бились у ног лилипуты

Заморских и прочих кровей.

Боясь обезуметь и спиться,

Шептал он в Отечества дым:

«Как жаль, что я в тихой станице

Не смог умереть молодым!»

Он в пропасть земную катился

С усмешкой на бледном лице.

Но мир в его сердце светился,

Как светится лебедь в яйце.

Он умер, разорванный в клочья,

Забыв про земные грехи…

Но небо вошло в междустрочья,

И звездами стали стихи.

7.

В конце времён,

под звёздной пыткой,

Пройдя земную грязь и склизь,

Я рот зашью суровой ниткой,

На всю оставшуюся жизнь.

Душевный лад разорван в клочья,

Я вряд ли лямку дотяну…

Пусть, словно волки, многоточья

В потёмках воют на луну.

Пусть жизнь стоит в стихах и в прозе,

Как позабытый в поле воз,

Как сок в поваленной берёзе,

Стоит в рождественский мороз.

И пусть у Чуровой границы,

Где ночью вскрикнет Берендей,

Из страха созданные птицы

В сугробы падают с ветвей.

С купальской горки Шелехмети,

Где космос кажется крестом,

Увижу я долину смерти

И путь, проложенный кнутом.

Я брошу взгляд в родную роздымь,

Покой почувствую спиной…

И небо мятое, как простынь,

Жена расправит надо мной.

Растаю я в последней требе,

Не нужный времени атлант…

И дверь откроется на небе,

Как в ранней юности – талант.

8.

Обнесла меня осень наследством,

Обложила промокшей бедой.

Облетает высокое детство

Золотою и ржавой листвой.

От плеча твоего до запястья,

Как живые, бегут мураши.

Вот и мне для любви и участья

Не хватило сегодня души.

До последнего вдоха, до края

Предающей поэтов мечты

Ходят ночи и дни, умирая

От великой своей красоты.

Заслонившись от Божьего лика,

Не найдя ни начал, ни концов,

Я бы умер без стона и крика,

Как сумел умереть Кузнецов.

Но любимая книга святится,

И надежда из книги встаёт:

«Раздражённо скрипят половицы,

Но одна половица поёт!»

Значит, нет ни конца, ни предела!

Юра! Юра! Во имя твоё

Я опять принимаюсь за дело,

Неподкупное дело своё.

НА ПОЭТИЧЕСКОЙ ОРЛОВЩИНЕ

Случайно или нет, но седьмой номер «Стражника» практически целиком отдан поэзии. А первые страницы мы предоставляем поэтам орловского края, земли Фета и Лескова, Тургенева и Бунина… На стыке двадцатого и двадцать первого века здесь творили такие замечательные мастера поэтического слова, как Виктор Дронников, Владимир Переверзев, Николай Перовский, известные любителям поэзии в СССР и на постсоветском пространстве.
Вот, в частности, что писал о Владимире Переверзеве опальный воронежский (может быть лучший на тот период времени) поэт Виктор Поляков: «Умение обращать простые детали и приметы в явления истинно поэтического свойства, придавать жизни оттенок необычности, какого-то, что ли чуда является едва ли не основным его достоинством. В то же время он не злоупотребляет новациями, которые иной раз больше ошарашивают, чем впечатляют. Залогом этому – хорошо пройденная школа русской классической поэзии».
Сегодня мы предлагаем вниманию читателей несколько произведений этих больших русских поэтов. Уделив внимание ушедшим, мы предоставляем слово ныне живущим и находящимся в расцвете творческих сил поэтам.


Владимир Переверзев (1947 -2009)

 

 

 

 

 

 

* * *
Костры сухой ботвы
горят на грядках,
Опалены садовые кусты.
Поэзия!
В осенних беспорядках,
Я знаю, виновата только ты.

Я думал, это птицы вереницей
Проплыли надо мной наискосок,
А это ты колдуешь над страницей,
Как школьница готовит свой урок.

Я думал, это осень пролетела,
Вот также и горчит она,
и жжет,—
А это ты свое святое дело
Вершишь, как стая
дальний перелет.

И — на губах соленый привкус крови
И тот наисладчайший горький дым.
Горите все надежды, все любови,
Все суеверья пламенем одним!

Я запалю заветную страницу,
Поэзия, у твоего костра.
Все перемелется и — возродится,
Чтоб жизнь была
по-прежнему остра.

***

Деревья шумят, и сухие качаются травы,
И птицы безбожные машут крылами тревожно,
И Бога здесь нет, и, наверно, обманщики правы
В том смысле, что жить без любви невозможно.

Без колоса поле, без меда пчелиные соты,
Все звери земли изнывают от зноя,
И мертвые реки несут в океан нечистоты,
И небо нависло смертельною голубизною.

Последние камни из собственных стен вынимая,
Ликуют рабы на стенах обреченного града.
Се – град обреченный, и мимо – дорожка кривая,
Рассыплется в прах – и не жаль, нам такого не надо.

Всего интересней последняя в книге страница –
Никем не прочитана, вырвана с мясом давно.
Над русской пустынею чёрное солнце садится
Так медленно, Господи, словно восходит оно.

Мы станем людьми, Боже правый, уроды, калеки,
Герои абсурда, стяжатели счастья и славы,
Когда возвратимся, когда превратимся навеки
В деревья и травы.

Каменная книга

Из немоты, из глухоты, из чрева
Земли, которой правда не нужна,
Она встаёт — без нежности, без гнева,
Безумье справа и безумье слева —
Загадочны чужие письмена.
Я знаю, эта книга превратится
В сосну, в ручей, в покатые холмы
И в странницу, и в чистую страницу,
И в никому не ведомую птицу,
И в молнию, разящую из тьмы.
Не дай прожить пустынником, природа!
Дай прочитать холмы и письмена,
Где в каждом камне — продолженье рода,
Где каждый знак — на языке народа,
Где каждый злак родного небосвода
Касается,
где каждый стяг — страна.

Николай Перовский (1934 -2007)

 

 

 

 

В райцентре

В райцентре хоронили старика.
Не знаю, кем он был на белом свете.
Плыла машина, плыли облака,
старухи, старики, деревья, дети…

А на его рассудочном лице
такое затаилось выраженье,
как будто это он привел в конце
весь мир в одностороннее движенье.

Сдвигалось и смещалось все окрест,
живое и бессмертное покамест,
и старый домкультуровский оркестр
шел во хмелю, хрипя и спотыкаясь.

И довезли до места, и снесли
к пределу, где кресты стояли косо,
и с каждым комом сброшенной земли
слабее становился запах теса.

И стали расходиться, и оркестр
куда-то поспешал на именины,
а мне казалось — вбитый в землю крест
ухмылкой провожает наши спины.

Туман

Туман занавесил цветы в луговине,
и зелень примята тяжелой росой,
рыбак по колени в тумане,
как в глине,
висит с удилищем над сонной рекой.

Над лугом плывут
отсыревшие звуки —
хрипят пастухи и заходятся псы,
заря сквозь туман —
от излома излуки —
раскинула мост до песчаной косы.

Сидеть бы и мне
на замшелой коряге,
на тоненький прутик
низать пескаря
с лицом,
отраженным от радужной влаги,
с душой,
что проснулась ни свет ни заря.

Высокие годы, тяжелые воды
туманом окутали душу мою,
стою,
словно пасынок мирной природы,
над бездной тумана, на самом краю.

Виктор Дронников (1940-2008)

 

 

 

 

 

 

***

Поэты приходят ко мне во сне,
Их поступь лелеет слух.
Так одноверцы в чужой стране
Сбиваются в тесный круг.

И каждый от ангела неотличим,
Их речь никому в укор.
О том, о чем на земле молчим,
Обыденный их разговор.

Пушкин смеется… Есенин весь
Как одуванчика пух.
Тютчев здесь, а как будто не здесь,
Блок превратился в слух.

А за окном пролетают миры,
Небо росит, как ветвь.
Хватит ли Фету цветущей мглы
Вечное запечатлеть?

Бунин упорно глядит в огонь,
Странник нездешних стран.
Бабочка села к нему в ладонь,
Узкую, как тюльпан.

Сон продолжается и наяву…
Пахнет жара травой.
Разных цветов на лугу нарву
И принесу домой.

***

Ни щеглов не слышу, ни синиц.
Боже, от какого окаянства
Налетело столько темных птиц
В золотое русское пространство?

Вестники ль они грядущих драм?
Что пророчат сумрачно и резко?
Облепили стаи божий храм,
Золотые гребни перелесков.

Кажется, лазурь сошла на нет
Под осенней русской высотою.
Кажется, что злато-синий свет
Навсегда разбавлен чернотою.

Жирно поднимаются с холма,
Очерняя белые березы.
Поскорее б русская зима!
Поскорее б русские морозы…

Письмо

Застигнутый вьюгой, я в дверь постучал,
Открыл, не дождавшись ответа.
Вошел и увидел — горела свеча
Пред образом тусклого света.

Молилась старуха. Замшелая тьма
Струила лампадную копоть.
Я слушал, как тайну чужого письма,
Горячий молитвенный шепот.

— Еще опишу тебе, Гриша, о том,
Чтоб ты воевал без заботы,
Сказали, что скоро подправят мне дом.
Соседка купила мне боты.

Я был потрясен этой речью простой,
Один из ночных постояльцев.
А тот, кто привел меня к ней на постой, —
Крутнул выразительно пальцем.

Сдавило мне горло и сердце само
За эту согбенную спину.
Седая старуха молитву-письмо
Слагала погибшему сыну.

Все пишет и пишет ему на войну
Печальница божьего света.
Но нету ответа в ее сторону,
И нет ниоткуда привета.

И некому старость утешить ее.
Есть адрес, но нет письмоносца.
На темной иконе светилось копье
Георгия Победоносца!

Свечу задувало. Темнело в углу.
За окнами выло и выло.
Я вышел, я выбежал в снежную мглу,
И вьюга меня подхватила.

Россия, так кто же тогда не забыт,
Так что же тогда не забыто,
Коль русская мать на коленях стоит
Среди разоренного быта?

Светлана Голубева.Родилась в Пскове, где окончила школу и Педагогический институт. Жила и работала в Белгороде. Автор трех книг и многочисленных публикаций в периодической печати, журналах и альманахах Москвы, Пскова, Белгорода и Орла. Член Союза писателей РФ.
В настоящее время живет в Орле.

 

 

 

ТЫ ИСТИНА, ОСЕНЬ…

 

 

Савенково

Какая, однако, стоит тишина.
Она будто в сговоре с дымкой приречной.
Серёга с двустволкой, с котомкой заплечной
Понуро бредёт, не убив кабана.

Кабан поплатился недолгим испугом
И ладно, пускай себе дальше живёт.
В заречном леске над задумчивым лугом
Влюблённая птица зазнобу зовёт.

А я, человек для деревни бездельный,
На сочное дня угасанье гляжу
И с ним растворяюсь в тиши беспредельной,
И отсветом бледным над лесом скольжу.

Вид с погоста

Отсюда мне видны коробки
Многоэтажек городских,
От них по полю стёжки-тропки
Сюда, к исходу дел мирских.

Пейзаж таков, что помни всякий:
Прожить – не поле перейти,
Но вот дорожки в поле, злаки
И вот он, крест в конце пути.

Град Жизни против града Смерти,
Меж ними — рябь дневной жары,
Как будто отразились в Лете
Взаимочуждые миры.


Средь нас, столпившихся ареной,
Сложив оковы бытия,
Лежал он тихий и смиренный,
Каким его не знала я.

И был в посмертном отрешенье
Укор безмолвный небесам
За то, что этого решенья
Впервые он не принял сам.

Он, раб добра и зла земного,
Покинув бренные дела,
Сейчас, быть может, близ чертога
Вселенских мер Добра и Зла.

Он здесь уснул, а там – разбужен
Свободным от счетов и плат,
И Смерти труп его не нужен –
Им Жизнь на свой займётся лад.


Мотовка осень мне отрадна всякой
На каждой из ступеней увяданья:
Сентябрьским расточительным гулякой,
Мятежницей, отвергшей подаянья,

Игуменьей сурово непреклонной,
Параличом разбитой на восходе;
Она не мчится в бездну по наклонной –
Но к одинокой гибели восходит.


Безлунна полночь. Звуки редки.
С наружной стороны стекла
Блестит меж штор ночная мгла,
Как взор разлучницы–соседки,

Мужчину сведшей что коня
С благополучного подворья, —
Ей были б сладки слёзы горя, —
Она их ищет у меня,

Злорадство жаждет напитать,
Да только нечем поживиться,
Но как зимующая птица,
Она готова крошек ждать.


Да, осень…
Бог с вами! Не худшее зло.
Кому-то и больше в году не везло:
То спать не давал подгулявший сосед,
То мужа, то денег, то совести нет.

Ах, осень. До боли простая пора.
Ты истина, осень, а лето – игра,
Щедра на посулы пустышка-весна,
Зима хороша, да и та… холодна.

Что ж, осень: колючий, занозливый дождь,
И если боишься – гулять не пойдёшь,
Не сыщешь поэзии в серости дня
И в парке туманном не встретишь меня.


Земля промёрзла, будто вдовье сердце.
И ветер, как судьба, неотвратим, —
Ни скрыться за углом, ни отвертеться,
И воли, кроме Вышней, нет над ним.
Не ведает коварства, превосходства,
Не разумеет ни добра, ни зла,
Не проклинает вечного сиротства –
Вот так бы я свободною была.


Услышу Господа не в храме
Среди жужжанья голосов.
Я, может быть, поеду к маме
Послушать древний шум лесов.

Там на стволы, чьи ветви в небе,
Закатный присмолился луч,
Как мёд, растёкшийся на хлебе,
Горяч и терпок, и пахуч.

Шум сосен – выдох облегченья,
Нашёптывание молитв,
Издревле данных в утешенье
Держащим неба монолит.

9 мая

Какая тишь! И так необорима
В рассветной неге дремлющая жизнь,
Как будто все снаряды были мимо,
Все мины до одной не взорвались,

И генералы живы и солдаты,
Все дети родились у матерей,
А если здесь и слышались раскаты,
То разве гроз, примчавшихся с морей.

Зарёй румянясь, в лепестках лежала,
Дыша малейшей гранулкой земной,
Такая жизнь, как будто не пропало
Из завершённых судеб ни одной.

Роза

Красивейшему из земных творений
Зачем в колючки наряжать красу?
Шипы спасают от прикосновений,
От зноя и мороза не спасут.

Да и от рук не очень-то спасают,
Ведь оттого колюча, что нежна,
Но в сад придёт за нею тот, кто знает,
Зачем ему краса её нужна,

Не дёрнет стебель походя, как нитку,
Чтоб по саду задумчиво бродя,
Меж пальцев повертеть как маргаритку,
И на тропинку бросить погодя.

Занозистей – отнюдь не значит твёрже,
И всех иных, быть может, не святей —
То значит — жить, но лишь по воле Божьей –
Не по случайной прихоти людей.


Ещё одна потеря. Легче жить,
Когда уже оплаканы иные,
Любившие, любимые, родные,
А тем, кто есть, не стоит дорожить…

Вся жизнь моя теперь – октябрьский лес:
Он пуст и смотрит в вышину небес.

Дома

Средь холмов, где притихли озёра
В просмолённой сосновой тайге,
Хорошо бы в вечернюю пору
Прогуляться вдвоём налегке,

Любоваться, как в солнце закатном
Раскалилась сосновая медь;
На шершавом стволе красноватом
Так и хочется руки согреть.

Вон, курится туман по озёрам,
Поклоняясь вечерней звезде;
Мы с тобой побежим косогором
Искупаться в туманной воде.

До чего же пугливые ночи:
Только смерклось – и тут же рассвет!
Видно, солнце отсюда не хочет
Уходить на другой континент…

Мы вернёмся на зорьке, вдыхая
Быстротечный, прохладный покой.
Безмятежные радости рая
Здесь повсюду у нас под рукой.

Изборск

Встыла старинная крепость
В гущу дворов-коробков
И оттенила нелепость
Их суетливых мирков.

Слышится звон колокольный,
Старый и мудрый набат.
Медленно люд богомольный
Движется сквозь снегопад

Вверх по щебнистой дороге
К церкви, как будто в полон,
Всходят размеренно –долго:
Каждому шагу – поклон.

А за стеной крепостною
Скрыл участившийся снег
Кладбище в вечном покое,
Озеро в праведном сне…

Дорожное

Опрометью мчат леса из Пскова,
Им навстречу – поезд из Москвы,
И рябят в окошке бестолково
Шпалы, камни и пучки травы.

Провода электропередачи
Сходу налетают на столбы,
Отбегают к станциям и дачам,
Утомясь от гоночной борьбы…

Не сбиваясь с рельсового такта,
Во всю прыть несётся мой вагон,
Словно проскочить в просвет заката
Под осевшим небом хочет он.

На Дальний Восток

Мне бы в вагоне скорого
Двинуться в дальний путь:
Думать в вагоне здорово
И хорошо уснуть.

Из чернозёмной области
К тем берегам мой путь,
Где океаньи лопасти
Землю дубасят в грудь.

Пусть мне вагоны выстучат
Мудро простую песнь;
Сердце под стуки высочит
Всю городскую спесь.

Вытеснив сожаления,
В дрожкую качку сна
Вхлынет волной видение –
Дальняя сторона,

Та, где столбы точёные
Вздыбил базальт к ветрам,
Брызги в лицо солёные —
Лучший душе бальзам…

Вот бы в вагоне скорого
В дальний пуститься путь,
Из областного города
К краю земли махнуть.

Другой
Не моя судьба стучится в двери
(Я давно нашла судьбу свою).
Только гостья за дверьми не верит,
Что я с нею песню не спою.

Прочь, чужачка, скатертью дорога.
Я тебе — одна слепая блажь,
С чем и будет сладко да недолго,
С кем разрушишь больше, чем создашь.

Всё ей ясно, но она без гнева
Песнь заводит, о любви молясь.
Слушаю печальные напевы,
Лбом к закрытой двери прислонясь…

Ёлки
Прислонили ёлки у подъезда,
Словно девок, вышедших в тираж;
Всю нелепость внешности и места
Оттеняет зимний антураж.

С краткою судьбою содержанок,
Не постигших своего греха,
Кутают рубцы душевных ранок
В тощие, облезлые меха

Мимолётных праздников царицы,
Свергнуты, развенчаны, смешны.
Вьюга снегом зло плюёт им в лица,
Гибель предрекает до весны,

Бабою кружит остервенелой,
Вставшей поутру не с той ноги,
У девиц из рук окоченелых
Вырывает ниточку фольги.

Андрей Фролов родился в 1965 году в Орле. Автор трёх книг стихотворений и сборника рассказов. Произведения публиковались в журналах Москвы, С-Петербурга, Омска, Красноярска, Екатеринбурга, Кемерово и других городов России, включены в антологию современной литературы «Наше время» (Москва – Нижний Новгород, 2009, 2010) и антологию «Русская поэзия XXI век» (Москва, 2010). Лауреат Всероссийской литературной премии «Вешние воды». Член Союза писателей России. Живёт в Орле.

ХРАМ РОЖДАЛСЯ ТЯЖЕЛО

***
Храм рождался тяжело,
Туже истины.
Собиралось всё село
Возле пристани.

И стучали молотки
Лето целое.
Поднималось у реки
Чудо белое.

В небеса взметнулся крест
Ярким всполохом.
Долгожданный Благовест
Грянул колокол!

Ворожея

Ходили слухи: бабка ведьма,
Мол, ей и сглазить – плюнуть раз.
Давно пора ей помереть бы,
Да ведьмам слухи – не указ.

Вот и жила неторопливо,
Мирясь со злобой языков,
И взглядом жгучее крапивы
Стегала души земляков.

Скупа на ласковое слово,
Копной волос белым бела
И подозрительно здорова…
До той поры, как померла.

С кончиной каверзной старухи
Утихомирилась молва…
А на девятый день округе
Хватать не стало волшебства.

* * *
Надсадно выла автострада,
Горячим выхлопом дыша –
Через шоссе валило стадо
Размеренно и не спеша.

Тяжеловесны и угрюмы,
Как будто спали на ходу,
Коровы медленную думу
Жевали словно лебеду.

И снисходительная жалость
К людской извечной суете
В глазах косящих отражалась,
Как в застоявшейся воде.

Случай

…На глупость сетуя свою,
Стоял возница, мокр и зол.
А конь, попавший в полынью,
Не шёл ко дну… Никак не шёл!

Острее бритвы кромка льда
Кромсала выпуклую грудь,
И чёрно-бурая вода
Зияла, как последний путь.

А своеволие реки
Влекло безудержно под лёд.
И говорили мужики:
– Такая сила пропадёт!..

Дом

Дом построен.
Ещё не остыли
Зубья пил и бойки молотков.
Срублен он мужиками простыми,
Вот, послушайте тех мужиков:

– Ох, наличник..! Спасибо Емеле…
– Птах весной прилетит под застрех…
– Бог помог – до Покрова поспели…
– Так теперь и по чарке – не грех…

А потом расходились по трое,
Окликая осеннюю тьму.
Дом построен!
Всем миром построен!
Значит, мир будет в этом дому.

Агроном

Может, вы о нём слыхали –
Спорить не берусь:
Просыпался с петухами,
Брился наизусть.

Ставил мерина в оглобли,
Отводил плетень,
Понукал – вороны глохли
В ряде деревень.

Вдоль дорог стога мелькали,
Ёжилась стерня…
Впереди всходили дали
В свете трудодня.

***
Картина российского быта:
старуха с разбитым корытом,
старик тянет невод дырявый,
а рыбка грустит под корягой
о том, что со смерти поэта
два века прошло, но при этом
российского быта картина
всё та же – разор и рутина.

***
Небо свесилось устало.
Август звёзды сыпал густо…
Человека вдруг не стало.
Свято место стало пусто.

Присмирели вдруг дубравы,
Знобкий стон поплыл над пашней.
Показалось, лёг на травы
Снег, безвременно опавший.

Мир застыл вполоборота.
И под звёздною порошей
Тихо-тихо молвил кто-то:
– Человек-то был хороший…

* * *
Всю-то жизнь мой отец слесарил,
Почитая свой труд за честь.
Под руками его плясали
Все металлы, что в мире есть.
Размечал заготовки, резал
И паял, и клепал – за грош.
И шутил:
– Я тебе из железа
Чёрта сделаю, если хошь…

А теперь, как его не стало,
Прихожу я с вопросом:
– Бать,
Из какого, скажи, металла
Мне для сердца броню склепать?
Слишком много на нём отметин –
Так болит, что уж мочи нет…

Прошуршал над погостом ветер
И принёс мне отцов ответ:
– Ты, сынок, только с виду умный,
А на деле – совсем дурак.
Тех, кто ходит с плитой чугунной
Вместо сердца, полно и так.
Ты подумай-ка головою:
С железякой в груди ты б смог?
А болит… Знать, оно живое,
И ты этим гордись, сынок…

***
Любишь ли, нет ли – неважно мне,
Будет несладко, зови.
Выжат я мелкими кражами
Бесперспективной любви.

Счастье моё торопливое,
Я же хочу одного:
Знать о тебе, что счастливая…
Или не знать ничего.

***
Я с тобою говорю об одном…
О нелепо опоздавшей весне,
о цветах в пыли, о море ночном,
о Чукотке – незнакомой стране.

Говорю, что снова будут снега,
что у времени должок предо мной,
что дорога тяжела и долга,
что усталость – не избытой виной.

Говорю, как в небе тает звезда,
как на луг ползёт дремучий туман,
как одышливо сипят поезда,
не доехав до неведомых стран.

Как понуро зябнет дождь под окном,
как заря в ночи целует зарю…
Я с тобою говорю об одном –
я с тобою о любви говорю.

***
Подожди,
не спеши,
послушай…
Поплутав по земной пыли,
друг на друга наткнулись души
и одна в другую вросли.

Вздрогнул мир,
покачнулся,
замер,
словно сжатый в одной горсти,
когда встретились мы глазами,
чтоб вовек их не отвести.

Утешения нет в обиде,
вот же,
вот оно, естество:
слышать, слушая,
глядя – видеть!
И важнее нет ничего.

 

Александр Бывшев. Родился в 1972 году в посёлке Кромы Орловской области. Окончил факультет иностранных языков Орловского государственного педагогического института. В настоящее время работает преподавателем иностранного языка. Автор 2 поэтических сборников: «С думой о России» (1998 г.) и «Солнечный зайчик» (2007 г.) Стихи публиковались во многих центральных и региональных российских изданиях, а также стран ближнего и дальнего зарубежья.

 

ПАРОДИИ.

* * *

Милый, славный град Воронеж,
Хорошо в нём зимовать,
Имя города с «уронишь»,
С «проворонишь» рифмовать.

Евгений Храмов

Ночи я напропалую
Средь исписанных листов
За столом сижу-рифмую
«Псков-носков», «Тамбов-гробов».

С прытью автомобилиста
Разъезжаю по стране.
Строчки в рифму очень быстро
На перо приходят мне.

Хорошо гостить в Опочке.
Там, забыв Москвы сумбур,
Пивом я прочистил почки —
Вышел славный каламбур.

Мне всегда в дороге радость.
Я полжизни в ней провёл.
На моём счету набралось
Столько городов и сёл!

Не хочу ни Канн, ни Рима.
Лучше в Буй махну весной,
Ведь к нему такая рифма
Просится, что ой-ой-ой!

Стало для меня законом:
Трезвый или подшофе
В каждом пункте населённом
Я всегда иду в кафе.

Я поэт с весёлым нравом,
Закажу: «А ну, налей!» —
Рифмовать люблю сто граммов
Я с фамилией своей.

* * *

Мы из снега бабу лепим,
Будто мало в мире баб.
Виталий Шенталинский

Женщин нет — и мы в бессилье.
Мы без них сойдём с ума.
Хорошо, что есть в России
Очень вьюжная зима!

Да, огромный стимул дамы.
(Задают они масштаб.)
Перевыполнили план мы
По ваянью снежных баб.

Не теряю я сноровку:
Ком по снегу катану,
А потом беру морковку
И леплю себе жену.

Мой сосед, гляжу я, тоже
Целый час пыхтит в поту. —
И ему, вдовцу, похоже
Одному невмоготу.

Труд нелёгкий, но Валера
Совладал с ним, наконец.
Грудь четвёртого размера,
Вместо носа — огурец.

Я стою остолбенело.
Чуть не выронил ведро. —
На меня в упор смотрела
Вылитая …М.Монро!

Корешок смеётся звонко
(Рассмешит он хоть кого):
«Хороша моя девчонка!
Твоя тоже ничего!

Молодайка — просто прелесть.
Может нам махнуться, Ром?..»
В общем, славно мы согрелись
Этой ночью вчетвером.

С МИРУ ПО СТРОЧКЕ

Александр Кувакин, член союза писателей РФ, родился в1960 году в г.Инсар (Мордовия). Окончил Литературный институт им. Горького, работал главным редактором издательства «Российский писатель». Стихи печатались в газетах, журналах, альманахах, антологиях. Автор книг «Господне ремесло», «Поющая пуля».
Живет в Москве.

 

 

НА ПОРОГЕ СПАСЕНИЯ

***

Яблоки падают, падают, падают –
Время на время покинуло нас.
Тени былого собою командуют,
Не оставляя о счастье рассказ.

Да! Мы заложники счастия вечного –
Им наши взоры ослеплены.
Верной дорогою шествуем Млечною
В счастье слепом – от войны до войны.

***

Государство не знает побед.
Менеджмент на излёте.
Человеку не нужен свет –
Он в полёте.

«Небо, небо! – он звал в окне. –
Ты – свободно, лечу с тобою!»
Голос гаснет в ночной вышине
Перед встречей с землёю.

***

Тает душа на пороге спасенья.
Тает душа –
От сотворенья до воскресенья
Небом дыша.

Вот! Поднимается парус над нами,
Бурей томим.
Жалко не тех, кто разбился о камень,
Кто оказался иным.

Всё, что навек незабвенно и свято, –
Луч золотой.
Что ж! Собирайтесь родные солдаты
В путь неземной.

Пусть ваших жен по ночам поднимают
Ваши тревожные сны.
Жены о счастье всё вспоминают
Только в объятьях войны.

Вера Часовских родилась в Нижнедевицком районе Воронежской области. Работает преподавателем Воскресной школы.
Автор поэтических сборников « Небо у самой травы»,« Капля горячего воска ».

Живет в городе Бутурлиновка Воронежской области.

 

 

УСКОЛЬЗАЮЩАЯ МЫСЛЬ

* * *
…Нужно потом, на досуге,
Вымыть на кухне окно…
…Старой и доброй подруге
Я не звонила давно…
…Сливки, наверно, прокисли…
…Съездить на рынок пора…
Тысячи, тысячи мыслей
В голову лезут с утра.
Только одна ускользает
Вплоть до грядущего сна,
Та, что душе посылает
Ангел во все времена.

* * *

Ты вечно в центре, ты — земная ось.
Не знаю, как к такому относиться:
Все то, что ты задумывал – сбылось,
А что задумал, то должно бы сбыться.
И без полива, кажется, цвести
Роскошно будут все твои цветочки.
Перед тобой широкие пути,
И нет на них ни впадины, ни кочки.
— Какая жизнь! – завидуют. – Ого:
Так управлять судьбой! Ты просто гений!
Но на иконах нет ни одного,
Ни одного не знавшего мучений.
Об этом ты ещё не размышлял,
Но сколько раз, беду чужую видя,
Ты в глубине души о ней страдал,
Сочувствовал и шуточной обиде.
О старости ещё не думал ты,
Но замечал в зеленоватой гамме
В начале лета желтые листы
На ветках высоко и под ногами.

* * *

Не надо грустить и не надо печалиться,
Ведь в золоте небо, земля в серебре.
И думать о жизни иной получается
На утренней или вечерней заре.
Уходит из сердца притворное, скверное,
Приходит откуда-то, вдруг, благодать.
И так же, как в детстве безгрешном, наверное,
Жалеешь, что люди не могут летать.
На том берегу расцветают проталины,
На этом – так много, так много воды…
— Какой не прощается грех? – нераскаянный.
Но если смирение есть – полбеды.

Геннадий Грезнев – родился (1982г.) и вырос в Тамбове. После прохождения срочной службы, поступил в Литературный институт, который окончил в 2009г. Кроме периодических изданий и альманахов г.Тамбова, стихи Г.Грезнева публиковались в журналах «Подъём», «Московский вестник», «Роман-журнал», «Литературная газета» и др.
Живет и работает в Москве.

 

 

 

ОБРЕЧЕННЫЙ СНЕГ

* * *

Засмолила ночь дорогу.
Только слышен бег коня.
Чую всадника — тревога
Стынет в сердце у меня…

Силуэт во тьме промчится —
Мчаться в ночь — его удел.
Лунный свет, ночною птицей,
На его плечо присел.

Скачет всадник чёрной ночью,
И до самого утра
Дико конь копытом топчет
Тот былинный древний край.

Всадник сгинет в ранних бликах;
Ночью – вновь посеет дрожь.
— Что же ты, гонец безликий,
Нам несёшь???

БЕЛАЯ НОЧЬ

Мираж для не спящего ока,
К полуночи, вечер принёс
И стало Луне одиноко
На выцветшем небе, без звёзд…

Она — будто гнойная язва —
Больна и тревожно бледна;
И в небе не тёмном, но ясном —
Бельмо на глазу у окна.

За окнами — слишком безлюдно,
Хотя по вечерни светло.
От улицы, столь беспробудной,
Меня отделяет стекло…

Гляжу в него, как на картину –
Чарующе-странный сюжет:
Тишь. Полночь. Безлюдье долины.
…А тьмы или звёзд ночью нет.

И так непривычно всё это,
Что в сон погрузиться невмочь.
Без тьмы – не должно же быть света!
И белая ночь – разве ночь?!

* * *

Всю ночь бродил-шатался… первый снег,
А всё затем, чтоб на заре растаять.
Стуча в окно, просился на ночлег
Немых снежинок вихрь – седая стая.

В моём дому гостил в то время сон…
И первый снег, прося приюта, снился…
И у седого Времени песок,
Как лунный свет, сквозь пальцы золотился…

С тех пор минул – уже наверно век,
Но памятью остался неучтённый.
Зачем же вспомнил я тот первый снег —
Безмолвный, бесполезный, обречённый?!

АЗ ЕСЬМ…!

Я, руку к звёздам зимним, ранним,
Воздев, как к яблокам в саду,
Каким-то беглым Емельяном
Далече по снегу бреду.

А толь с морозу, толь со страху
Сгорбачен маловерный люд…
Рвануть бы на груди рубаху,
Крест засветив! …Да ветер лют.

Озяб… Да в снег тому ль свалиться,
Кого готова греть заря!
Встречай же, Матушка Столица
Свово пропащего царя!!!

Александр Лисняк – член союза писателей РФ, основатель секции «Профи» и главный редактор альманаха «Стражник». Сейчас у него готовится к выходу новая книга стихотворений и поэм. Одну из поэм мы предлагаем вниманию читателей.

 

 

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН
(воронежская поэма)


В судьбе мужчин любовь не основное,
Для женщины любовь и жизнь – одно…
Байрон «Дон-Жуан»

1.
Кончались «девяностые лихие»,
Страну ввергая в рыночный конфуз.
Искать себе убежище в стихи я
Отправился по наущенью муз.

Народ алкал по призрачным просторам,
Не ведая, что делать без вина.
Власть отошла мошенникам и ворам,
Но впрочем, в том совсем не их вина.

(Парламент, как навар с народной массы, –
Прибавь огня, и блёстками всплывут
У франков и британцев педерасты,
В Перу — пираты, в Штатах – Голливуд…)

Пусть ты не вор, но если ты не пешка,
И жмёт слегка бумажник твой карман,
То ждёт тебя в Воронеже кафешка
Под вывеской «Сиреневый туман».

Там разливают сто названий водки
Под соки, под фисташки, под икру.
И жаждут угощения молодки,
Готовые на жизнь и на игру.

Чтобы себя почувствовать пророком,
Спиртным разогревают там сердца:
Там и поэта встретишь ненароком,
И даже журналюгу-подлеца.

Реформой доведённые до точки,
Мужчины дни сжигали там в угли…
Под пальмой, в полутёмном закуточке,
Там и меня увидеть вы могли.

С годами чувства сильно захирели.
И потому, собрав весь номинал,
Перебирая ямбы и хореи,
Любви мгновенья здесь я вспоминал.

В судьбе унылой яркие вкрапленья,
Подарок, заповеданный творцом:
И кровных чувств неясное томленье,
И зов родства не к матери с отцом.

В Боброве, где я в люди, словно в омут
Был брошен из семейного гнезда,
Стал первый поцелуй заменой дому,
Всемирной тайной – скромная …звезда.

Столь гибельной для юности причиной
Была Татьяна – ладный корешок.
Невольно став к семнадцати мужчиной
Я женским телом был повергнут в шок.

И жизнеутверждающая сила
В туман страстей из жизни увела.
О, как она себя преподносила!
О, как она меня приподняла!

Постарше чуть, но опытней стократно,
Учительница танцев и утех.
И если бы вернуть те дни обратно,
Я б вожделел опять мгновений тех.

Не знаю, сколь пред совестью грешила,
Но, обтесав меня со всех сторон,
Она навечно запросто внушила,
Что я Сократ, хоть внешне Аполлон.

Шептали мне (возьми бы да поверь я,
не будь на ум и на ухо тугим!) –
Когда павлином распускал я перья,
Она внушала то же и другим.

Просил я объяснить сии издержки
И Таня просветила без труда:
«Я с детства у мужчинок на поддержках,
Балет не терпит юбок и стыда».

Ах, возраста весеннего везучка!
Вот бы наивно думать до седин,
Что только у неё есть эта штучка,
А в мире только я могу один.

Прозренья и взросление мгновенны.
И ты кричишь, что в мире все скоты…
Как я страдал!
Не тронул чудом вены,
Но душу – вдрызг.
И сердце – в лоскуты.

Коль вас постигнет –
Мой совет, ребята:
Влюбляйся вновь и снова будь здоров.
А мне – диплом. Прощай, на веки свята,
Страна любви – сиреневый Бобров.

2.
«Сиреневый туман» – пивка подделки.
Все водки здесь – голимый ацетон.
И лезут у людей на лоб гляделки,
А кожа лиц – кафе названью в тон.

Вот раньше…
Ах, эртильские кружала!
По СССР единый сорт и стиль.
Забыл сказать: судьба попридержала
Меня в газете города Эртиль.

Народ в кружало прёт подобно мухам.
А гул, как в улье осерчавших пчёл…
Сдул шапку пены и единым духом
Страницу поля хлебного прочёл.

Под разговор и пряную таранку
Пойдет и рюмка на кончину дня.
(Ведь только пьянь алкает спозаранку,
Но нам они и близко не родня).

…В тот рай зашёл один я изначально
(Подзадержался на работе друг).
Подсел за столик мужичок печальный
С безумным взглядом и трясучкой рук.

Уже имея взрослый ум и опыт,
Болезнь бедняги срисовал я враз…
И, с первых слов переходя на шепот,
Влюблённый на смерть,
Начал свой рассказ:

«Пошастал по профессиям я разным,
Потом к искусствам подтолкнула спесь.
Окончив институт с дипломом красным,
Отдел культуры я возглавил здесь.

Когда душа от вольности устала,
Я создал мир уюта и тепла:
Была семья, где дочка подрастала,
И жизнь речушкой тихою текла.

Вот здесь судьба и подложила мину,
И лопнул мир, как тонкая струна:
В отдел прислала «область» балерину,
Там где-то опрохвостилась она.

Как-будто соблазнила где студента
Иль что еще… но я лишь увидал,
Отметил сразу: с этого момента
За взгляд лукавый я б и жизнь отдал.

Так и случилось.
Этим страстным летом
Я был повергнут в любодейный ад.
Хоть Таня и не бедствовала в этом:
Муж под рукой.
В Госдуме – меценат.

Друзья твердили: «Крысы по окопам!
Содом с Гоморрой, расскажи кому…»
Я отвечал, что лучше мёд есть скопом,
Чем жрать дерьмо по жизни одному.

Я всё забыл: семью, работу, разум,
Лишь кровью бы сливаться с ней в одно.
И опустился как-то быстро, разом
На самое, как говориться, дно.

Я стал подобен в колее окурку.
Без перспектив.
А проще – не жилец.
Не миновал ни диспансер, ни «дурку»:
Вот отпустили… выпить, наконец…

Да… депутат, чтоб быть к Татьяне ближе,
Её семью в Воронеже призрел.
Записка вот.
Ты любопытный, вижу,
Возьми себе… Мне скоро…
Я созрел…»

Листок тетрадный.
Угловатый почерк –
Забытой боли сладостный привет:
И запах клейких тополиных почек.
И зыбких дней сиреневый рассвет.

«Кулёмушка. Так плохо мне. О, Боже!
Прощай, родной. Да, надо жить. Но как?
Никто доставить радость мне не сможет,
Единственный любимый мой чудак.

Я буду верной мужу людоеду,
Любить его, всем сердцем не любя…
Не забывай. Я, может быть, приеду,
Когда совсем засохну без тебя».

Как острый обруч ревность сердце сжала,
В кипящий мозг воткнулись сотни стрел…
«Так что ж она и вправду приезжала?..»
Он на меня печально посмотрел…

3.
Всё позади: предательства, измены…
Я б не хотел быть снова молодым.
Я возрождаюсь здесь из винной пены.
А жизнь – туман. Точней табачный дым.

Ко мне из дыма, разодет как денди,
Шагнул мужчина, строен и высок.
Представился с достоинством:
«Я – Энди».
На стол поставил водочку и сок.

Поручкались.
На дружбу остаканясь,
Признался каждый, что знакомству рад…
Здесь объясню, от темы отвлекаясь,
Что дружбе было несколько преград:

Он много старше – дед в моём понятье.
Смотрел на мир с презреньем, свысока.
И алкоголь был для него – проклятье,
А мне спиртное в радость лишь пока.

Но несмотря при всём при том на это,
Сдружиться с ним искал я миг любой:
Он жил в квартире русского поэта,
Покончившего там в петле с собой.

Который,
Ужаснувшись жизни мёртвой,
На помощь призывал живую смерть.
И в атмосфере гадостной и спёртой
Всё ж умудрился, и хотеть, и сметь.

Взглянуть бы мне на эти катакомбы,
Где свет в конце и бесконечность звёзд.
Пусть не душой,
Ну, хоть одним глазком бы,
Чтоб оценить всё сущее всерьёз.

Свою мечту случайной этой встречей
Осуществить задумал на авось.
Но Энди зрел поэтов издалече,
Он сразу разглядел меня насквозь.

А я тут – бряк: «Любви тебе под крышу…».
Рифмач для Энди хуже дурака.
Достойно встал и, глядя мимо, вышел,
Как мелочь, бросив звонкое: «Пока».

Он вдоволь съел по службе этой каши,
Подпёрли вирши там со всех боков:
«Ать-два, ать-два», — долбит дебил Какашич,
Как сопли тянет строчки Будяков.

Но чтоб такой суровости набраться
Не хватит одного лишь ремесла.
Как не крути, поведаю я вкратце,
Что на хвосте сорока принесла:

Поставив в загсе под свободой точку,
Покой и счастье Энди приобрёл.
Потом супруга подарила дочку…
Потом ей выпал по судьбе… орёл…

До свадьбы целомудрия не знавши,
Она реально понеслась в разнос.
Таких страстей не знали люди наши.
И Дон Жуан здесь носом не дорос.

Из Эртиля, где и кипели страсти,
Где Энди подобрал любовь свою,
Жены любовник,
Находясь у власти,
В Воронеж перевёз его семью.

Дал Энди шанс урвать от книжной нивы.
Почти за так квартирку прикупить…
И от природы гордый и ревнивый
Замкнулся Энди
И принялся пить.

Коньяк и пиво, самогон и бренди…
Не попадал с попытки первой в дверь.
И если бы не дочка, спился б Энди:
Всей жизни смысл, говаривал он – «дщерь».

Да и в жене души мужик не чаял:
Не смог любовь-змеюку придушить.
И свадеб сучьих,
Как не замечая,
В семье мужчиной оставался жить.

4.
Не веха, так, расплывчатая вешка
В тумане жизни каждый зимний день.
Полгода без меня жила кафешка:
Снега сошли.
И отцвела сирень.

В конце концов, заботы одолели,
Забил на всё и завернул в кафе.
В моём углу под пальмой люди пели!
Родные лица.
Правда, под шафе.

Жрать не проси, а песню нам хоть тресни!
Она одна у городов и сёл.
И суть компаний наших в русской песне.
Без песни свадьба –
Пьянка да и всё.

Где пропадал?
Зазнался старый крендель.
Давай, садись… штрафной и на прорыв…
Среди друзей-поэтов мрачный Энди –
Редактор книги,
Вышедшей в обмыв…

…Вот в СССР, как говорит преданье,
Имеющий литературный дар,
От каждого отдельного изданья
Мог получить немалый гонорар.

Прозаик мог себе позволить «Волгу»,
Ну, хоть бы мебелишку на беду.
Мой друг Ионкин,
Чтоб не думать долго,
На гонорар купил сковороду.

И в гараже,
Богему принимая,
Он колбасу в ней на углях пытал.
Она скворчала, в пене изнывая
И соблазняя весь жилой квартал…

Сейчас, себя и спонсоров измучив,
Издашь книжонку, перейдя на квас.
А уж обмыть…
Но тут особый случай:
Смотрю – жюльен, икорка, ананас…

А Энди…
И на празднике печальник.
Тем паче, вирши книжки – просто вздор.
Но «презентёр» не маленький начальник.
И то его не слава, так позор.

Зато с икрой румяные оладьи.
И ты согрет на подвиг коньяком.
Вокруг друзья и братья.
Исполать им!..
Но как-то тянет в ухо матерком.

А за углом вовсю идёт сраженье.
Кто в ухо бьёт, а кто уже готов.
Излишне моралистов раздраженье:
Гульба без драки –
Свадьба без цветов.

Зачинщика теперь найдёшь едва ли:
Картина дня –
И друг, и враг бежит.
Спина к спине мы с Энди устояли.
Непобедим, кто честью дорожит.

Будь здрав,
Кто так нежданно сдуру взбрендил! –
Меж нами, как и не было преград.
С улыбкой руку подал мне: «Я – Энди».
В ответ я улыбнулся: «Очень рад!»

5.
И летом день летит, как пуля в тире.
А зимний день и вовсе с гулькин нос.
Успеешь что-то сделать на квартире –
На даче то прополка, то покос.

Промчался год.
И лишь проснулись скверы,
Себе назначил аутодафе.
А не придумал лучше атмосферы,
Чем дым в моём «сиреневом» кафе.

Кого ни вспомни – тут же непременно
Его увидишь, это знаю я:
Мы с Энди подошли одновременно,
На этот раз как старые друзья.

Расслабиться решили без аллюра.
Посовещавшись, сделали заказ.
Из отпуска он только что де-юре,
Де-факто – не срослось на этот раз:

Рожала «дщерь».
И роды вышли комом.
Ребёнка нет. Спасли, но чудом, мать –
Пришлось по всем больницам, по знакомым
Четвёртой группы крови поискать.

— А мать с отцом? –
(ох, иногда туплю я).
— У нас вторая… –
(как-то Энди сник).
— Так не бывает. –
(Тупость чистоплюя).
Стал Энди белым словно снеговик…

Тут подоспела водка.
Но лишь вскрыли
Враз ацетон наполнил нос и рот!..
Не то врагу, самой нечистой силе
В ум не придёт таким поить народ.

«Айда к мэни, колысь воно нэ пьяно.
К Татьяне, бишь…»
Я б думать не посмел,
Но вновь туплю: «Жену зовут Татьяна?!»
И Энди снова побелел как мел.

Шальные дни мелькнут как цвет сирени.
Но навсегда душа у них в плену.
И сладок стыд от первых откровений.
И жалко рвать тумана пелену.

Да, тридцать лет добавят всем изъяна.
Но что бы так,
Когда сплошная грусть!
И если это даже та Татьяна,
Я ни за что с тем фактом не смирюсь.

Там где лицо –
Черты посмертной маски…
Был корешок – да стал трухлявый пень…
Но вижу в ней и стать, и грудь, и глазки,
Лукаво зазывавшие в сирень.

Напополам сердчишко раскололось:
«Она иль нет… она иль нет» — стучит.
Вот если бы ещё услышать голос…
Татьяна отвернулась и молчит.

Жена молчит. Дочь смотрит в телеящик,
Где то ли клоун, то ли депутат…
Сирень в окошке шелестит маняще…
Окликнул Энди: «Подь сюда-ка, брат.

Пока я вспомнил: если о поэте,
Сожителе по хате и судьбе –
Так это здесь.
Вот в этом туалете.
Как раз в углу на этой вот трубе».

Всё буднично.
На книгах, на рояле
Лежит густая нежилая пыль.
В напольной вазе, где цветы стояли,
Как пыльный шлейф колышется ковыль.

Прошли на кухню.
На столе бутылка.
Но пить не тянет; аж до тошноты…
Хозяин хвалит: «Знатная горилка.
Как дома будь. И с бабами на ты…»

Махнув по рюмке, повздыхали оба.
Хозяин встал: «Прости, мне в туалет».
Я жду-пожду.
Впрямь атмосфера гроба.
«Татьяна, что ж так долго Энди нет?»

Как в склепе тянет сыростью кирпичной.
Вот и они – широкие врата:
Дверь в туалет не заперта…
Вторично
Труба в углу клиентом занята…

Жена молчит.
Дочь смотрит в телеящик,
Где
То ли клоун, то ли депутат…
Сирень в окошке шелестит маняще!
В ушах стоит: «Я – Энди. Очень рад…»

Январь 2013

Протоиерей Алексий Лисняк
член союза писателей РФ, член секции «Профи», родился в 1975 году в городе Эртиль Воронежской области. Автор книг прозы «Зимнее тепло», «Праздник жизни», «Бананы на березе» и др, наш рекордсмен по публикациям в литературных журналах страны – за минувший год: «Наш современник», «Сибирские огни», «Бельские просторы» (Лауреат года) и др.

Живет в селе Орлово Воронежской области.

На всю жизнь

В городе запылили тополя. Духота и пробки, пробки.… Стою. Радио льёт в уши какую-то муть. Люди в машинах нервничают, показывают друг дружке разные пальцы. Дремлется. Меня подрезает потёртая «японка». Тойота, без очков не вижу какая. Прижимаюсь, читаю: «Карина»…
Так вот она какая, разгадка моего вчерашнего ребуса!
Летнее воскресенье. Заканчивается деревенская литургия и, случается — приносят крестить. Привычная беседа с родителями и крёстными о смысле крещения, об их воспитательских обязанностях. Туда же добавляю пару слов и про выбор имени младенцу. Можно было бы присмотреть любое из массы христианских имён, в честь достойных подвижников, однако родителям ни одно из набора не глянулось. Они принесли своё.
Карина… Пищащий свёрток, красноватое скукоженное личико, среднерусская сельская курносость… Похожа на Машку. «В честь Марии бы, Египетской? А?» Только родителям так не любо.
Помню, вчера ещё я интересовался, в честь кого они так вот громко, нарекли младенца, святых-то Карин в истории Церкви не сыскать? Родители всё не признавались, воински настаивали и только. Конечно, хозяин – барин. В паспорте у этого младенца, Бог даст — дорастёт, будет красоваться «Карина Игоревна Синдюкина».
Впрочем, в святцах таких юмористических вещей всё равно не печатают. Некуда деваться, окрестили младенца Екатериной и все успокоились. В миру одно имя, в церкви другое. Многим их церковное имя пригождается только на отпевании, через много-много лет. От этого грустно.…
Но зато теперь я знаю в честь кого, вернее — чего, нарекают родители своих дочурок! Драная «праворукая» Тойота! Большому кораблю – великое плавание! Бог в помощь.
Пробка немного продвинулась. Праворукая японка в ржавых потёках «поцеловала» КрАЗ и встала. Хозяин выскочил, подбежал к водителю грузовика, кричит на него снизу вверх. Тот удивлён, он-то ничего не заметил. Мало ли тех, кто ладит сзади бодаться? Ему гнилую Карину не жаль.
Это только сердобольный пономарь Семёныч вчера тужил, печалился о русском младенце Карине: «Бедняжка, это ведь на всю жизнь. Такое… как в лужу…»
Кондиционер вот уже не спасает. Скоро закипим. Некоторых, которые послабее, выталкивают из потока к тротуару. Капот задран, пар валит. Жара… Скорее бы осень, что ли!..
…И грезится мне одна давняя ласковая осень, башкирская деревня в уральской глуши. Мы – студенты – «на картошке». Живём в лагере сами по себе, веселимся. С местными встречаемся только в поле. Тут уж нами вовсю руководит колхозный бригадир по имени Фанер Завгарович Хусаинов. Его супруга Мамдуда Хусаинова в том же колхозе учётчица. Пожилого шофёра, который каждое утро подаёт нам под погрузку трёхтонку, его ровесники зовут Рафиком, ну а мы – молодёжь – уважительно величаем его и по батюшке тоже – Рафом Кафелевичем. Сами от смеха давимся, но виду не подаём. Впрочем, однажды терпелка подвела, оплошали. Как-то утром нас всех загнали к местной фельдшерице на досмотр. Та — солидная дама — представилась Флюрой Венеровной, тут-то мы и покатились… Молодые, невдомёк нам, что в каждом монастыре свой законный устав, в каждом ауле свои заморочки.
Парюсь в машине, думаю о новых заморочках своей Родины. Многого мне теперь не понять. Возраст? Ну не получается у меня без улыбки вообразить такое: седая Русь, прикатился две тысячи восьмидесятый год, меня уже нет, русская старушка Карина… В селе Собацком посиделки… Мне этакое легко представлять. Я помню себя мальцом на печке, где в хате собрались за мирным столом деды — Никола да Василь, и бабки – Устина да Настя. И прочих немало. «Гутарют». А то, поминают старые песни, балагурят… Так приятно! Уютно. Случится, затя-а-анут! – и дремлется, и плачется. А то вдруг гаркнут удалую, и непонятная сила снимает меня с тёплой лежанки, я скачу, пляшу вокруг пожилой родни, как умею. За окном зимняя синь. Кот дремлет на буфете, а старшие всё поют. Закусывают, подзывают пацана, силятся втиснуть в мою ручонку что-нибудь вкусненькое, а я уже налопался чудесных бабушкиных пирожков, не беру — во всех карманах уже пироги! Обижаются, величают неслухом…
Так вот, будущее. Две тысячи восьмидесятый год. Русь. Село Собацкое. До бабки Карины, что случайно где-то нарыла хот-доги, прикатилась посидеть на лавочку старуха Алина. Полузгали семечек, перебрались в хату. Прикоптил русский дедушка Артур Кобяков, следом подтянулся неюный уже хрыч Эдуард Андрющенко. Дальше, для уюта, по кальке – песня юности, голоса на три? Э…э… А как это расписать, на три голоса? Не рисуется. Муть, что теперь, в машине сочится из приёмника, не хочет раскладываться на голоса, или не верится, что эти «песни юности» меня переживут? Так, ладно, что там дальше? Внуки бабушки Алины шалят. Дед Эдик на них вовсе не сердится, подзывает, угощает со стола каким-то вонючим фаст-фудом… Над Собацким плывут облака… За околицу летит моложавое стариковское «йо, комон, эврибоди»…
Хотя, сёла будут ли?.. А Русь?..
Всего у нашего Господа вдосталь… И хромые ходят, и слепые видят. Мёртвые и те воскресают. Каких только не случается чудес на свете! Вот и славное русское будущее маленькой Карины отчего-то представилось. Может оно и случится?..
Хотя, я уже своими глазами только что видел, куда бывает, закатится то ржавое, в честь чего нарекают несчастных детишек.

Древо благосеннолиственное

Пономарь Алексей Семёнович стал моим литературным героем уже давно. Перед читателем он представал и трудником, и советчиком, и молитвенником, и даже житейским мудрецом. Было однажды, во время интервью меня попросили рассказать про этот литературный персонаж: есть ли такой человек, с которого рисовался мой книжный герой? Не помню, что я тогда ответил, но одно могу утверждать: натурщик у литературного Алексея Семёновича уж больно хорош. Кто же он, на самом деле?
Как-то случилось мне с настоящим Алексеем Семёновичем и ещё с парой сельских мужичков что-то разгрузить. Приход наш был небогатым, делали всё своими руками. Ну, а после трудов решили потрапезничать прямо возле покосившегося тогда храма. Закуска нехитрая: огурчик, хлебушек. Проголодались мы все. Один из мужичков что-то шибко долго завозился у колонки, где все мы уже вымыли руки. Другой его окликнул:
— Слышь, Михалыч, ну ты жрать-то будешь? Или мы без тебя всё умнём?
Михалыч в ответ смущённо попенял:
— Ну что ты, при церковных-то людях, да ещё и такими словами. Не «жрать», сказал бы, а «кушать» что ли?
Алексей Семёнович всегда слыл за человека книжного и от церковной премудрости, помню, решил обоих наших соработников наставить:
— Что же ты, Михалыч, думаешь такое? Да слово «жрать» самое наше, церковное. В Пслтыре так и пишет святой Давид: «пожри Богу жертву хвалы! Воскликните Богу гласом радования». Так, что не мудри, иди скорее да садись с нами жрать!
Михалыч благостно потёр ладони и уселся.
Потом, когда мы с Семёнычем остались наедине, я попытался ему объяснить, что славянское ёмкое слово «жрать» можно перевести на русский не иначе, как «приносить жертву». Старый добрый Семёныч… как он был удивлён! Признаться, я до сих пор, спустя годы не уверен в том, понял ли он тогда смысл этого сытного славянского слова. Больше на эту тему мы и не беседовали. Повод не возникал.
Хотя, нет, вру. Однова, припомнил-таки, разговорились мы на псалтырную тему. Славянское слово «вкупе», то есть – вместе, купно, он тоже понять не мог. Читал, как понимал: «в купе», с ударением на последний слог. «Жити братии в купЕ»… Верно, что царь Давид предвидел купейные вагоны? Побеседовали. Семёныч признался, что после разъяснения ему всё открылось. Однако он и по сей день вслух прочитывает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии в купЕ». Так и видится мне уютное купе, выкрашенное красной краской, проводник разносит братии чай. Се что тебе, не добро ли?
Алексей Семёнович в жизни стареет, как и все. Теперь его борода вовсе седа без просвета, не та уже и осанка. А сколько он положил сил, чтобы пономарить в красивом восстановленном храме! Чтобы читать свою любимую Псалтирь в окружении грамотных певчих, на новом красивом клиросе!
К слову, с певчими он строг. От радения он их, грешных, сверх меры часто наставляет. Когда демонстративно листает «Устав», щурится, поправляет очки. Это только я да он сам знаем, что мелкие буковки устава он уже лет пять тому, как и в окулярах разглядеть не в силах. Но певицы благоговеют. Это и правильно, всегда человеку нужен рядом кто-то мудрый и боголюбивый, чтобы чувствовать его предстательство. Я, дескать, не один, не сам, не первый! Вот, передо мной ещё Семёныч есть! Да и самому моему «прототипу» нравится такое положение в приходском обществе. А ведь уважение – штука не простая – не купишь. Поди-ка ты, заслужи его.
В алтаре настоящий Алексей Семёнович молится искренне. Я иногда, украдкой поглядываю на него в такие моменты. Ведь признаться откровенно, и мне бы хотелось иметь молитвенного о себе предстателя. Его лицо спокойно, взгляд устремлён горЕ. Губы молитвенно шепчут и одновременно будто улыбаются. А иногда, я наблюдал, глаза начинают эдак вот легонько лучиться, радоваться. Что же созерцает мой старенький пономарь в такие минуты? Может рай? Может ангелов? Иногда Господь сподобляет тому смиренных и кротких…
Как-то, было недавно, в монотонном чтении кафизмы за всенощным расслышал я это самое «пожри Богови жертву хвалы и воздаждь Вышнему молитвы твоя». И всплыло в памяти то помянутое «Михалыч, не мудри, садись с нами жрать». «Любопытно, — подумалось, — а понимает ли теперь мой постаревший Семёныч, что царь Давид не зовёт верных к столу, а только призывает принести Богу жертву хвалы»? Поглядел на него – молится, улыбается, будто что-то перед собою зрит. Порадовался я.
Ну, а потом, уже после службы не выдержал-таки я и решил Семёныча подразнить: «Скажите, говорю, Алексей Семёныч, вы всю молодость столярничали и с любым деревом на «ты». Как по-вашему: в молитвах встречается такая штука — «древо благосеннолиственное». Что это за дерево такое»?
Он подумал, помолчал. Ничего определённого не ответил, но видно было, что это дерево, от листвы которого падает благая тень, которое на русский ты иначе не переведёшь — не пыжься — его весьма умилило. Клирос дочитывал первый час, за окнами угасал Божий день. Настоящий Семёныч погрузился в свои молитвенные думы. Как всегда в такие минуты мне было приятно за ним наблюдать. Он медленно крестится, восковое лицо его будто бы лучится. И никто, кроме него самого не знает, что ему в такие минуты видится. Возможно, вполне возможно, что Господь даёт ему видеть рай. Настоящий, светлый. И там – святые. Там тёплое купе полное святой братии, за окном мелькают райские кущи. Там и царь Давид во славе исполняет свою Псалтырь, не исключено даже, что жрёт жертву хвалы. Праведникам там сладко, без сомнения. Читывал ведь искренний Семёныч прокимен «правым подобает пахлава». Там, верно, наблюдает он и это самое дерево. Каким оно ему видится, благосеннолиственное?

Алёна Пояркова
член союза писателей РФ, секретарь секции писателей «Профи», автор книг стихотворений «Я не отсюда», «Не к этой погоде», «В переулке прокатится слово».
Живет в Воронеже.

 

 

 

ЛИРИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ

Так тихо…
Последние два дня постоянно хочется спать…
Изредка прерываясь на поесть.
В мире так тихо… ти-хо… полумрак… настольная лампа… скоро февраль….
А еще хочу говорить с тобой. По телефону. Долго-долго, сутками, как тогда, когда ты был совсем один и не мог поверить в то, что я люблю тебя. Был гололед и я ленилась подниматься по своей горе. И мы говорили, говорили. Обо всем. Потом я виртуально укладывала тебя спать, обещая, что обязательно тебе приснюсь, и с утра все начиналось сначала. Мы никогда не наговоримся.
Интересно, почему жизнь так поступила с нами? Так резко и бесповоротно развела, чтобы мы, наконец, поняли… О, как тяжело и страшно это позднее понимание! Но мы можем говорить друг с другом, встречаться, не разжимать рук, целоваться от радости на людях и плакать: каждый в своем семейном одиночестве.
Помню, никто не мог поверить, когда я возвращалась от тебя домой под утро, что мы просто разговаривали. Кажется, с самого сотворения мира мы встречаемся, расстаемся, снова встречаемся… И везде, и всегда будет только один большой разговор двух одинаковых душ. А к земле это имеет лишь географическую привязку. Поэтому, позвони. Сегодня. На этой земле….

Сон мой…
У меня трехспальная кровать типа «Ленин с нами».
Через некоторое время после ее установки я стала ютиться на краешке, а большую часть заняли: Афанасьев, с его поэтическими воззрениями славян на природу, учебник по литературе 18 века, роман Апулея, пара тетрадок, Юрий Кузнецов – «До последнего края», пара пакетов, пара старых шуб, Игорь Тюленев, история древнегреческой литературы и молчащий мобильник. Периодически там бывает моя собака Ночка, пока я не замечу и не прогоню…
К чему это я? К тому. К одиночеству.
Я скоро начну разговаривать с томом Афанасьева и найду о чем.
Причем, некоторым людям я предпочту именно Афанасьева.
…Как сегодня хотелось спать. Совершенно разбитая, я легла на краешек и закрыла глаза…
«…с неба темного белый снег, на вопросы мои ответ, каждый след засыпает снег, мы с тобой погасили свет…»
Вспомнилось!
И есть с кем гасить свет, но одиночество от этого не уменьшается.
«Эта ночь одна длиннее долгих лет…»
Вот тут я не выдержала и банально пожаловалась на жизнь подушке. Эта ночь… Если сложить те ночи, в которые я могла что-то изменить в своей жизни и не изменила в прямом и переносном смысле…
И вот осталась одна. Ночь как высокая черная стена, какого-то невиданного векового плача. Ночь, в которую я не зову никого, даже Его. Потому что незачем. Потому что как раньше я не могла переступить, теперь не переступит Он. И возможно правильно все это, возможно, но больно знать, что убегая от этой любви по пустяковым увлечениям, городам, людям я вновь возвращаюсь к этой стене плача.
Господи! За что?
И чувствую, что, там по ту сторону стены кто-то есть и хочет мне сказать что-то очень важное.

Мишка (попытка некролога)
Сегодня меня разбудила Би-би-си, то есть сплетница тетя Валя с соседней улицы.
— Мишку похоронили вчера.
— Какого такого Мишку? — я спросонья и так не соображаю, особенно в восемь утра, а тут Мишка какой-то…
— Да Мишку!!! НАШЕГО МИШКУ!
-?????
— Собаку!
…Вот и закончилась еще одна полная трудностей, и разных неожиданных радостей, вроде сахарной косточки, чижовская жизнь.
Никто уже не помнит, сколько ему было лет.
Появился Мишка у нас в девяностые: был куплен вьетнамцами за пятьсот рублей в местном аэропорту, как великая собака чау-чау. Великую собаку подарили алкашу Коле, и чау-чау вырос вполне симпатичной пушистой дворнягой с умными, я бы даже сказала, мудрыми, и непомерно грустными глазами.
Коля был нашим соседом, поэтому Мишка периодически подкармливался у нас, когда у Коли жрать было нечего. И лечился от чумки тоже у нас. Но Коле был предан всей собачьей душой.
Всегда рядом с ватагой синюков, в которой выпивал Коля, сидел и тихо ждал своего хозяина Мишка. На мордочке у него было написано грустное понимание чего-то, чего не каждый человек понимает.
…Через несколько лет, в феврале, Коля умер от туберкулеза.
Следующим хозяином Мишки стал Шатал – ближайший друг Коли: хитрый, злой, себе на уме мерзкий алкоголик. Но Мишку любил. А Мишка не мог быть не предан кому-то всей душой. И картина повторялась. Впрочем, Шатал помирать не собирался. Он бросил пить и уехал куда-то, никто не знает куда. А Мишка остался. Теперь у Кувшина – одинокого и грустного и не такого чтоб уж очень старого алкоголика. У Кувшина был Мишка. У Мишки был Кувшин. И в этом они были счастливы.
Я думаю, Кувшин пережил бы свою собаку, если бы не внук Хрыча, омерзительная личность. Вначале внук Хрыча споил своего отца и, завладев домом, развернув там нелегальный бизнес. Но одного дома было мало. И Кувшин по пьянке подписал внуку Хрыча дом. На следующий день нам позвонила Би-би-си и сообщила, что Кувшин помер.
Мишка остался один.
Уже седой, он бродил по Чижовке и вся Чижовка кормила его. Но больше ни у кого он не поселялся. Мишка – это было свято для всех. Люди с разных улиц могли не знать друг друга, но эту дворнягу знали все.
А еще Мишка умел ездить в общественном транспорте. На Центральный рынок и обратно. И всегда садился в свой троллейбус. Не путал.
Я запомню его – сосредоточенного, стоящего на задней площадке 19го…
19го давно нет.
Теперь и Мишки тоже…
Дай Бог ему светлого звериного рая.

Дождь
Три дня уже дождь. Да что там! Бешеная гроза, то отступает, то снова куражится над крышей дома моего. Сегодня гуляла под ливнем. С целью успокоения мозгов. Казалось, что получилось.
Но снова ливень и снова мысли о том, что не нужно. Да какие там мысли? Просто сердце. Просто – знакомая ниточка боли-радости, просто я не хочу отказываться от милого мне сумасшествия. Не хочу пустоты сразу, вот так: вроде бы ливень наотмашь, а потом тишина и пустота. Остается только смотреть, что с моим миром наделала непогода…
Выкину зонтик насовсем и пойду с босоножками в руках.
А ливень будет отступать. Медленно. Как только он и умеет. По три капли…
Может, он умнее, может, он знает, что нельзя же промокать насквозь – простудишься ведь.
А он не хочет этого…
Что-то я совсем запуталась в своем синоптическом изложении.
Или наоборот – вот такая вот любовь и правит миром и погодными условиями….

Яблочное утро
Не успела оглянуться, а уже солнце на ветках деревьев.
Трудный был день, труднее была ночь…
Глаза мои близорукие сами закрываются, мир сливается в звук: щебетание птиц, недовольный лай соседской собаки, сосредоточенная деятельность морской свинки, комариный писк, звук открывающихся железных ворот.
А еще есть запахи.
И главный из них, это любимый с детства запах яблок. Маленьких, медовых.
» Я возьму половинку, которая меньше, потому что иначе любить не умею» — слова из песни привязаны к запаху и вкусу яблок.
А солнце, за время написания этих строк, сделало небо высоким. Так много света и цвета. Синего, желтого, зеленого…
Я не понимаю, почему мне надо, именно, необходимо писать такие маленькие наблюдения? Может быть, это мгновение, которое вот уже прошло, просит меня оставить его в записи?
А может, я делюсь этим миром, как яблоком можно поделиться?
У меня много…..

Умиротворяюсь
Шла домой, любовалась на вечерние огоньки, желтую Луну в облаках, на траву, колышимую северным ветром.
Погода вполне осенняя, по утрам желтый и оранжевый преобладают в цвете над оглушительно-зеленым летним.
Растворяюсь в нашем микрокосмосе, в нежном ночном многоголосии не спящей природы.
Мне легко и светло.
Даже странно.
Спало напряжение, тяжелого, но и прекрасного в главном – лета.
Счастье хорошо умеет лечить мои горести, дуть на душевные раны, гладить ветром по голове.
Холодная сиреневая ночь.
В которую совершенно не хочется думать о зле.
В этом надо делать перерывы.

Собирая свет
Разнести тоску по осенним сумеркам, окунуться с головой в пахнущий кострами и начинающей желтеть листвой воздух.
Не спеша, вдумчиво смотреть на янтарные бусинки фонарей, лежащие в тишине наших оврагов, на прохожих, у которых добрые и милые лица…
Обернуться на середине горы, и увидеть неожиданно огромный, прекрасный серп месяца, придающий сказочность и таинственность моему обыденному пути.
А щедрая россыпь звезд, почему то похожих на астры в палисаднике соседки!
… И пусть моя тоска превратится в утренний молочный туман, и рассеется с лучами оранжевого солнца, веселого и сочного, как спелое яблоко!
Иду домой, поминутно останавливаясь, купая душу в красоте, в изумрудных частицах воздуха.
Вот так и набираюсь света, с которым приходят силы.
И на входе домой, глажу Ночку, моргаю, чтоб ничего не затмить слезами, думаю — о саде, о сладчайшем меде зимней груши.
С нежностью.

Потому что люблю
Просыпаюсь. Нежусь в постели, глядя на солнечные блики, танцующие на шторах. Как то особенно мягко, тепло и уютно, и я улыбаюсь, потягиваясь, слушая звуки спящего еще дома.
Потом я смотрю в окно, на сумасшедший золотой ветер в округе, на изобилие солнца и неба. Золотого и синего.
Спускаюсь на кухню, готовлю не спеша завтрак, околдовывая дом бодрым запахом кофе, и яичницы с помидорами. У меня получается. Маму будит не какой-нибудь телефонный звонок, не соседка баба Зина с охами и ахами, а то, что она любит – вкусный аромат и предвкушение доброго дня.
Игривое солнце село на крышу соседского гаража и устроило серебряное сияние, такое, что невозможно долго смотреть.
Задумчиво курю, стоя в драгоценном чертоге пышного осеннего сада, и только солнечные лучи в светлой дымке пронизывают насквозь мое существо. Сияю от красоты и изобилия этого уходящего сентября, от ощущения внутренней чистоты, свежести утренней.
Улыбаюсь, и на меня понимающе смотрит маленький кусочек солнышка на кофейной чашке.

Греюсь…
В окне трепещет от ветра съежившийся листочек.
За стенкой деловито ходит еж, а на улице темень-темень.
Хотела пойти погулять, но очки пока нельзя, а без очков опасаюсь споткнуться о первую кочку.
Приходится открывать форточку, впускать западный ветер и пару капель дождя.
В телефоне периодически начинает петь Мирей Матье, а потом музыка резко обрывается. Это мой любимый уже не попадает по кнопкам.
Отправляю ему романтическую открытку с пожеланиями похмелиться, и признанием того, что он великолепен в любом состоянии. Правда, мне было очень интересно, когда он читал мне по телефону письма от наших друзей, интересно и тепло. Сразу в двадцать раз больше хочется жить, когда знаешь, что о тебе думают.
» Хорошая осень. Ее не портят даже сумасшедшие» — пишу я.
Как горький шоколад эта осень: темная, сладко- горькая, загадочная….
Пойти на кухню, немного постоять, любуясь огромными тыквами, и гоня от себя всяческие сослагательные наклонения.
И завернуться в запах новых духов, теплый и золотой…

Рынок
Сейчас я смотрю на мир из окна. В нашем городе сыро, серовато: вода и лед основа пейзажа. А когда открываю форточку, в лицо дышит светлое предвесеннее, раннее… И осторожный солнечный луч садится мне на руки. Прозрачный, со светло-оранжевым оттенком, словно тонкий лепесток тюльпана. Нежность.
И хочется убрать в комнате, вымыть полы, чтобы ничто не мешало этому свету.
Но мои руки неспособны на это сейчас.
Только совсем немного печатать, едва касаясь букв, на планшетнике, моем спасителе в такие времена.
А еще почему-то хочется на центральный рынок, в цветочный ряд, в буйство красок, к любимым своим тюльпанам, тихим домашним фиалкам, торжественным розам, в красное, оранжевое, голубое. В запах специй с нижнего этажа. И смотреть, как плавно между рядами течет людской поток, изучать вывески, останавливаться около старушек травниц, смотреть на целебные корни и семена.
И – на нижний этаж, пахнущий рыбой, вениками. Купить специй для рыбы и выискивать такую, чтоб захотелось посолить. А вообще, солила я чаще всего кильку или горбушу. Помню, в конце девяностых так любила находить свежую, да еще с икрой – на радость своим домашним.
Возвращаться домой с полной корзиной лучших на рынке яиц, с зеленью разнообразной, и с прочими вкусностями, только б руки не оторвались!
А выбирать самое нежное на рынке сало перед Пасхой!..
И это чудное для меня чувство людского многообразия и многоголосия.
Случайные радостные встречи.
И ветер. Вот чего там всегда много – ощущения ветра и солнца. Всегда…
Как только мне станет лучше, пойду. А то не успею. Наш рынок собираются сносить, и на его месте строить то ли новую городскую Думу, то ли администрацию…
За окном сыро и серо. И только солнечный луч — лепесток цветочный…

В МАСТЬ ОБЛАДМИНИСТРАЦИИ

«С дуба падали листья ясеня», — шутили мы в юности по поводу абракадабры в стихах начинающих «гениев». И кто-нибудь обязательно отвечал в рифму: «Ни фига себе, ни фига себе». Надо заметить, что в те времена возможностей повеселиться над горе стихами было гораздо меньше – книги перед выходом в свет проходили рецензирование, редактировались, а молодой автор находился под патронажем опытных литераторов.
Открыть эту книгу меня заставило не желание повеселиться (на этого «молодого автора за шестьдесят» профессиональные (настоящие) поэты уже имеют аллергию), а любопытство: кто же еще из воронежских «классиков» решил представить следующую книгу Беляевой. Две предыдущие анонсировали член правления писательской организации Зоя Колесникова и заместитель главного редактора журнала «Подъём» и член правления Вячеслав Лютый. Представляя «опыты» пожилой женщины Валентины Беляевой, они на полном серьёзе (может быть по какой другой причине) возводили безграмотные, несвязные до дикости рифмованные строчки в ранг высокой поэзии. Не будем голословными, приступим сразу к цитатам из новой книги «поэтессы»:
«И люди, как несущиеся кони, молясь святой обугленной иконе, у кромки бездны вновь судьбу крадут и гимны ей восторженно поют». Пусть непонятно, что же люди делают как кони – молятся или поют гимны, но согласитесь, это вам не листья ясеня с дуба, а гораздо интереснее. Хотя про листья у Беляевой есть покруче: «И в лесах листва с огнём в задымленных глазах вздыхает над судьбой своею тленной». А вы говорили, что только в Рязани грибы с глазами… А ваши листья ясеня с глазами? Кстати, у Беляевой эти глаза имеют все предметы, например: «Всё глядят на растаявший клин среди звёзд голубые глаза покосившихся вёрст» или «В глазах моей непонятой вселенной – озёра – облака на парусах». А то, что вселенная изображенная автором не понята – естественно, ведь здесь явно не хватает строчек «в огороде бузина, а в Киеве тётка».
Я в прошлом материале об этом авторе уже писал, что его опусы заслуживают серьёзного внимания. Конечно же, не литераторов. «Идиллия! А ветер над тобой несётся в огнедышащей метели. И ты идёшь по следу за судьбой, в дыму его таинственной картели». Что такое огнедышащая метель, в которой несётся ветер? И куда это автора понесло в дыму таинственной «картели»? Картель – объединение промышленных предприятий для получения наибольшей прибыли. Что это за бред? Разве тут до смеха?
Мне кажется, что разговаривать с автором о логике, о смысле сказанного, о значении слов – бесполезно. Поэтому, такие ляпы, как например: «Взгляни же! Пары белых журавлей над нами закружились, заиграли, спускаясь на верхушки тополей в загадочной космической спирали», для автора хоть какой-то прорыв в какую-то смысловую систему. Ну, правда, в жизни журавли парами не спускаются ни по какой спирали, тем паче, космической, на верхушки тополей. Журавли птицы степные, стайные, на деревьях не сидят. Спутала Беляева их с воронами, да бог с ними, но это же не «голубой кумач» или «трепещущая жажда», которыми изобилует так называемая книга, под названием «В безупречном снегу журавлиная пара». Одного этого названия достаточно, что бы заподозрить неладное. Так кто же благословил в свет эти листья ясеня с дуба?
Перечитывает(!) их и погружается «в атмосферу плавного, немодного сегодня романтического состояния женской хрупкости и лёгкого, вуального настроения, где всё обрамлено полутонами, нежностью и светом» Иван Щелоков. Не поверите – тоже член правления писательской организации, но, бери выше, главный редактор когда-то известного журнала «Подъём».
При таком раскладе Беляеву и в союз писателей примут, там уже большая часть таких же членов. А масть пойдет – возглавит Валентина Беляева какой-нибудь отдел журнала-газеты, а то и писательскую организацию. Это у нас – в порядке вещей. Потому что такие порядки, уже очевидно, очень устраивают ответственных от Областной Администрации за культуру и литературный процесс в Воронеже. Об этом можете прочесть в предыдущем номере «Стражника» материалы рубрики «Ликбез».
Да сам факт, что все литературные (и другие учреждения культуры) возглавляют люди далёкие от культуры и искусства, не говорит, а кричит о злонамеренном разрушении духовной жизни в области. Недаром одарённые и талантливые люди, творчество которых становится после их смерти визитной карточкой региона, заканчивают свою жизнь подобно Прасолову или Ромахову.

Искендер-воронежский

«КАК БАБОЧКА, ПРОНЗЁННАЯ ИГЛОЮ…»
рецензия, которой могло и не быть

Нет мира бесприютней и неухоженней, чем мир настоящего поэта, особенно русского и более всего, русского. Воздух что ли здесь такой разрывной, что каждый вздох разламывает сердце, потому и поэт у нас – это всегда совесть и боль народа. Господи! Что же это за люди такие?! Один был – воткнулся в снег. Сугробом стал. Другой – встречаю, трясётся весь, ломает его похмельный «кондрат». Третий – от нищеты и неприкаянности в больнице умер, организм, говорят, не справился. Четвёртый – под электричку московскую попал. Пятый – на захолустном полустанке бичует. Шестой…
Э, да что говорить?!
Чего не хватает? Чего не достаёт? Ведь все эти люди – образованные: кто университет с академией окончил, а кто и того чище – литинститут прошёл, в который абы кого не берут, на хлеб могли бы шутя зарабатывать, забросив свою одарённость и талант, как топор в воду. Ан нет – поэзия-присуха сосёт и сосёт, сосёт и сосёт, пока одна оболочка не останется. Вот и ныряют – кто в сугроб, кто в стакан, а кто и в подворотню или на паперть….
Но это, так сказать, преамбула, почти не относящаяся к сути разговора, хотя, как сказать…
В один из осенних мерзких дней, когда хлюпает в носу и под ногами, я завернул отдышаться в наш, тамбовский «Детский Мир», что на улице Советской.
Выскабливая налипшую грязь о решётку на выходе, я случайно увидел в углу, на заплёванном полу между окурков, стоящую домиков книгу. На одной из обложек крутилась ветряная мельница, а на другой – лицо женщины с изумлённо-вопросительным взглядом в густой копне волос.
Как человек, имеющий некоторое отношение к литературе, я пожалел книгу и поднял её. Но тут же разочаровался – на титульном листе было напечатано – «Стихи. Ирина Суглобова»
Ну, кого в наше неверное время можно заинтересовать стихами, да к тому же – женскими?! Вот и очутилась эта книга на уровне подмётки.
От женских стихов у меня аллергия, и я уж было хотел вернуть книгу туда, где она находилась до меня, но хлещущий на улице дождь заставил меня в полупустом зале магазина перелистать страницы – всё равно ведь делать нечего: на покупки денег нет, так хоть постою, почитаю…
Я раскрыл книгу наугад – и остановился:
Построй мне храм в своей душе,
Зажги в нём свечи…
Да…, что-то не то, что думал перед тем. Читаю дальше:
Разбазаривши всё, растранжирив,
Заглянула в прабабкин буфет,
Зеркала, обметая от пыли –
В зеркалах отражения нет.
Мир ушедших поколений не воспринимает живущих ныне. Омут в зеркале! Те люди, тот уклад жизни сгинул, превратился в ничто – одна зияющая пустота. И – захлестнуло…
«Куклы в ряд…
Мне их взгляда не вынести.
Ждут ушедшую в годы меня…
Здесь должна была женщина вырасти,
Получилось, — что выросла я».
Вот это подарок случая! В углу за ошмётками тамбовского чернозёма, на холодном стылом полу, среди плевков корчилась, мучилась, плакала и хохотала наша российская Муза… Это раньше она ходила в кружевном белье, в ожерельях, окружённая поклонниками. Сегодняшняя – она горькая русская баба, отчаявшаяся до такой степени, что:
Как последний кабак у заставы,
В бездне всех переставленных вех,
Самой солью испитой отравы
Вдруг откроется собственный грех.
Да, стихи Ирины Суглобовой не для альбома… Читая их, осязаешь языком, гортанью тугую плоть слова, словно голыши во рту перекатываешь. Густой образный строй, необычность письма роднят её с гениальной, блаженной Ксенией Некрасовой.
Роднят, но не более того. Ирина Суглобова, без натяжки, самобытный, неординарный русский поэт, каких, к счастью – немного. Хорошо — много не бывает.
Я специально говорю «поэт» а не «поэтесса», потому что по манере письма, по самозабвенной искренности – здесь мужчина. Женщина не опуститься до того:
Ангелы смерти так кротко вокруг ворковали –
В ангелах жизни им было б сподручней служить…
Иродов путь. Так бежали солдаты с ножами.
Что ж этим девочкам грех мой со мною делить.
Аборт в Сочельник
Ну, что за страна такая! Как талант, — так лицом в грязь…
Большинство стихов Ирины Суглобовой перемалывают современное бытиё, отталкиваясь от Вечной Книги иудеев.
Оказывается – библейские сюжеты никуда не уходили, они вокруг нас и мы в них…
Здесь я совсем не хочу говорить о слабой стороне поэта Ирины Суглобовой, да её, эту сторону, я и не заметил, хотя, безусловно, есть слабые строчки и некоторое многословие, но этот недостаток многажды перетягивает, как я уже говорил, тяжёлая плоть стихотворений.
Господи! И при таком таланте – всего сто экземпляров книги!
Мало кому повезёт иметь у себя эту книгу. Такова сегодня судьба художника…
Да, как я узнал позже, Ирина Суглобова наша землячка из Тамбова, и кажется, я её где-то видел; то ли в троллейбусе, то ли на улице, а то ли…

Аркадий Макаров,
Член Союза писателей РФ

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии запрещены.