К юбилею Великой Победы

Леонид Сергеев
родился 28 января 1946 г. в семье фронтовика на станции Рамонь Воронежской области. Закончил ВЛТИ, участвовал в лесоустроительных экспедициях, был научным сотрудником в ДальНИИЛХ, служил в армии, работал инженером и экономистом в институте «Воронежгражданпроект» и ВЦКБ. Потом был заместителем директора Межобластного Бюро пропаганды художественной литературы. Рассказы, очерки, стихи, пародии, частушки печатались в Воронежских областных газетах, газетах «Советская Россия» и «Львовская правда», в коллективных сборниках, журналах «Наш современник» и «Подъём».

СЛОВО О СЛАВЕ

Слава-почетная известность,
как свидетельство всеобщего
признания и уважения заслуг,
таланта, доблести.

Словарь русского языка

Бои идет святой и правый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

А. Т. Твардовский

Орден Славы – высшая степень отличия за солдатскую доблесть. Полным кавалером этого ордена стал М.Л.Салманов, девятнадцатилетний разведчик 894-го полка 211-й стрелковой дивизии. В составе 38-й армии Первого Украинского фронта эта дивизия, пройдя нелёгкий путь через огненную Орловско-Курскую дугу, сыграла значительную роль в битвах за Киев, Винницу и другие города Украины; в Брусиловской и в грандиозной по масштабам Львовско — Сандомирской операциях, в Кросненском прорыве, сражении за Дукельский перевал, освобождении Польши и Чехословакии.
Разведчики 894-го полка, как положено, всюду находились впереди, на самом острие. Это их взвод разгромил штаб немецкой дивизии, уложив при этом свыше полусотни гитлеровских вояк и захватив в виде «приложения» к важным секретным документам восемь офицеров. Это они в сложнейших условиях Карпат сумели переправить через линию фронта трёх человек из Центра для работы в тылу противника, а на обратном пути уничтожили более 30 километров линии связи и взяли в плен взвод горных егерей. Это они на «доджах», помеченных буквами РКФ (резерв командующего фронтом) совершали дерзкие рейды по вражеским тылам…
Немало таких операций на счету отважных разведчиков, и каждая из них – образец воинского мастерства и силы духа.
Говорят, что разведчиком надо родиться, и это справедливо. Далеко не в каждом удачно сочетаются осторожность с отчаянной смелостью, выдержка – с отличной реакцией, а смекалка с физической силой и отменным владением оружием. Кроме того, надо иметь обострённое чувство товарищества и ненависти к врагу. Это своего рода талант.
М.Л.Салманов был прирождённым разведчиком, свидетельство тому – ордена Славы всех трёх степеней, другие ордена и медали.
Смелого пуля боится, смелого штык не берёт – если верить песне. Так, да не совсем. Далеко не всем разведчикам довелось воевать до Дня Победы. Этот праздник был и остаётся праздником со слезами на глазах.
Вот что писал командир взвода разведчиков И.В.Телега: «У нас была большая текучесть. Я попал в разведку при освобождении города Киева в октябре 1943 года, выбыл по ранению 26 июля 1944 года при освобождении города Львова. За это время я пережил более 20 пополнений».
Немного статистики. По данным архива Министерства обороны 16119 бойцов и командиров 211-й Черниговской Краснознамённой ордена Суворова стрелковой дивизии были награждены орденами и медалями. 12 человек были удостоены звания Героя Советского Союза, 4 стали полными кавалерами ордена Славы. Из 12 героев – 2 разведчика 894-го полка (М.А. Мардар и П.К.Мурахтов – награждены посмертно), а из четырёх полных кавалеров ордена Славы – два разведчика того же полка: М.Л.Салманов и И.П. Гаршин.
Ниже публикуется рассказ об одном эпизоде из фронтовой жизни Митрофана Лаврентьевича Салманова и его верных до конца жизни друзей, которые называли его просто Митей.

Вводная

Львовско – Сандомирская операция 1944 года.
В результате её проведения вермахт и его сателлиты недосчитались 32 дивизии. Это 1/19 их потерь на советско-германском фронте. Насколько упорной была битва за город Львов можно судить по таким данным.
17 июля. Передовые части 1-й гвардейской танковой армии прорвали оборону противника севернее Львова и перешли границу с Польшей. Наступление на город ведётся с трёх сторон.
22 июля. Над башней Львовской ратуши взвился красный флаг. Его водрузил радист танка Т-34 А.П.Марченко. В городе идут ожесточённые бои.
24 июля. Немецко-фашистское командование делает попытку вывести войска в южном направлении на город Самбор. Налёты советской авиации превращают дорогу Львов – Самбор в гигантское кладбище. Штурм города продолжается.
26 июля. Второй батальон 894-го полка получил ответственное задание: пройти в тыл противника, «оседлать» дорогу на город Стрый, создать на ней пробку, отрезав единственный путь отступления немецких войск из Львова, и держаться, пока наши войска не прорвут оборону врага и на южном направлении. Разведчики нащупали брешь в обороне фашистов, через неё они должны скрытно провести батальон.

Бугор… Лощина, поросшая низким кустарником… Небольшое поле. Шуршат под ногами космы застарелой травы, мягко пружинит стерня скошенной пшеницы. Слева и справа темнеют высокие холмы Галиции. Из рябых облаков выбрался тусклый месяц – стало немного светлее.
Салманов осмотрелся. Всё в порядке. Сзади далеко отставшей тенью маячит связной, слева и впереди – чёткий силуэт Лёни Сименко. Любо-дорого смотреть на бывалого разведчика. Будто не идёт он, а плывёт по-над землёю. Вот и он упёрся ладонями в колени и, медленно совершив оборот, вновь двинулся в опасный путь.
И тишина. Коварна тишина на передовой, вдвойне – за линией фронта, в тылу врага.
На подходе к большому кукурузному полю Сименко оглянулся и свистнул, в точности подражая перепёлке: «Бить — не бить!». Салманов замер.
Колыхнулись и успокоились крайние метёлки; потянулись томительные минуты ожидания. Выскочил Лёнчик так стремительно, что готовый к любой неожиданности Салманов всё же вздрогнул. Услышав призывный свист, сдвинул на автомате предохранитель и поспешил к товарищу.
— Ну, что?
— Душно, Митя. Ой, как душно! — Лёнчик расстегнул на кителе ещё одну пуговицу, поводил рукою по груди. – И нос, вдобавок, чешется – то ли к дождю, то ли к выпивке…
— Кончай трепаться. Подтягивать?
— Валяй. За кукурузой дорога, на ней никого.
Салманов повернулся лицом к связному, помаячил; убедился, что тот увидел и передал сигнал дальше.
Очевидно, передовой и правый дозоры уже дали своё «добро» — тут же до разведчиков донёсся легкий слитный шум.
— От черти! – поморщился Сименко.- Хиба ж в тылу так ходят? Прутся як те слоняки!
— Нормально,- возразил Салманов. – Четыре роты, миномёты, шесть пушек… Чего же ты хочешь? Да не должны фрицы батальон учуять – дыра большая, проверенная. Пройдёт, немного осталось.
— Ладно, Мить, поихалы. Ты иди краем поля, а я за дорогой малость послежу. Вроде какой-то шумок мне послышался.
Сделав несколько шагов, Лёнчик обернулся и огорошил Салманова неожиданным вопросом:
— Мить, а ты гармошку не посеял?
Салманов испуганно схватился за нагрудный карман.
— Да вот она, на месте. На что она тебе сдалась?
— А так! – блеснули синеватые в свете месяца зубы.- Сплясать захотелось!
«Шебутной ты, Лёнчик, парень. Нашёл время про гармошку спрашивать,- улыбнулся Салманов. – И плясун-то из тебя неважнецкий. Вот Ваня Мотин – тот может, тот артист»…
Припомнилось, как однажды им полдня пришлось торчать на окраине небольшой деревни под защитой полуразрушенной кирпичной стены. С другого конца деревни, вгоняя в тоску, каждые пятнадцать секунд прилетали мины, будто там вместо людей работали хорошо отлаженные механизмы.
Давно прикончили остатки сухого пайка, вытрясли из кисетов последние крошки махорки, а ближе к вечеру приуныл даже неугомонный Мотин. Два раза принимался чистить сапоги, слонялся вдоль стены, потом подошёл к нему и прилёг рядом.
— Мить,- шепнул он в самое ухо. – Есть хочешь?
— А то!
— А курить?
— Издеваешься?..
Опасливо оглянувшись на взводного и убедившись, что Телега по-прежнему лежит с закрытыми глазами и слегка отвисшей челюстью, Мотин предложил подобраться к ближней позиции миномётчиков и забросать её гранатами. Внезапность сулила верный успех, лес и развалины домов – скрытый подход и надёжное прикрытие при отходе.
-К тому же мы в ихней форме. Глядишь, ранцы у фрицев прихватим – жратвой и куревом разживёмся,- соблазнял Мотин.
Он тут же согласился.
Чтобы усыпить бдительность товарищей, они, оставив на виду автоматы, не спеша направились к подсолнухам.
— Эй, партизаны! – окликнул их взводный. – Куда намылились?.. А ну назад!
Дружно прошипев: «Чтоб тебе!», они нехотя вернулись. По пути Мотин с досады тряханул старую черешню, нарвал горсть недозрелых, с розовыми бочками ягод и, не попробовав, швырнул в сторону немцев:
— У, зануды! Всю душу вытянули!
Сорвал свой комсоставский, увешанный подсумками и другими причиндалами пояс:
— А ну, Митюха! Коли так, давай «цыганочку»! С выходом!
Радостно хохотнул Лёнчик и, подскочив к Мотину, встал в картинную позу.
Заливалась гармошка, старательно топотал, вбивал в землю кирпичную щебёнку Лёнчик, с гиканьем носился вкруг него Мотин.
— Сдурели хлопцы, — одобрительно посмеивался взводный. – Совсем сдурели!
Не выдержав, пустились в пляс Дьячков и Гаршин, но тут густо, беспорядочно посыпались мины. Одна из них угодила в угол стены и вырвала здоровенный кусок.
— Ну, Европа! – отброшенный взрывом Мотин поднялся, ощупал рёбра и презрительно плюнул: — Ни хрена не волокёт в классической музыке!
Отпетые – так прозвали разведчиков после того «концерта»1.
…«Да, таких ребят ещё поискать надо, — подумал Салманов и порадовался, что поддался уговорам Лёнчика сбежать из госпиталя в полковую разведку. – Верно говорят: худа без добра не бывает. Не подсиди меня под Сумами снайпер, так и возился бы с «максимками».
Где-то вдалеке возник неясный гул. «Может, показалось? – засомневался Салманов.- Бывает, когда долго прислушиваешься».
Он припал к земле, поводил головой из стороны в сторону. Гул усилился, но в холмистой местности трудно определить направление звука. Решив, что осторожность не помешает, дал связному сигнал остановки.
— Бить — не бить! Бить! – тревожно ударил «перепел».
Это Лёнчик звал его к себе. Пробравшись сквозь кукурузную чащобу, Салманов подбежал к напарнику.
Гул быстро усиливался, приближался, переходил в рокот. Над соседним холмом появилась пара ярких лучей.
— БТР!- жарко дохнул Сименко.
Бронемашина пошла под уклон; пучки света укоротились, упёрлись в землю, исчезли. «Когда она спустится в лощину,- лихорадочно соображал Салманов,- там как раз должен быть дозор Мотина и Дьячкова»…
— Что ж хлопцам робыть? – думая о том же, стал гадать Сименко. – Вдруг это ихний караул, будет он колесить по просёлкам, нарвётся на батальон – тарарам поднимет. А подрывать – обратно шум. Что ж будет, Мить?
— Не знаю, Лёнчик, не знаю, — ответил Салманов, зачем-то дёргая ремешок гранатного подсумка. – Как Мотин с Андреем решат.
В лощине БТР сбавил ход; затем его двигатель заработал на холостых оборотах. И тут ночную тишь нарушил оглушительный взрыв. Заметалось по холмам гулкое эхо и ещё не утихло, как застрекотали автоматы. Раздался короткий, будто кошачий, визг, и всё стихло.
Дозорные увидели, как две тени метнулись к темнеющей на дороге глыбе транспортёра. Покрутились возле него и быстро направились в ту сторону, откуда спускался БТР2.
— От Ваня с Андрием дали прикурить! – позавидовал Лёнчик.
— У них своя задача, у нас своя. Нам надо ещё левее взять. Гляди, вон тот просёлок тоже должен выходить на Стрыйскую дорогу. Надо по нему пройтись, вдруг там какой-нибудь сюрприз.
Передав связному, что батальону можно продвигаться дальше, разведчики пошли к просёлку.
Лёнчик вдруг хихикнул и толкнул локтем Салманова: — Мить, а Мить, вот Мотину не жалко было БТР калечить, а будь на его месте Телега, поднялась бы у него рука? Ох, и любит Иван эту технику!3
Разведчики тихонько посмеялись. А было б им не до смеха, знай они, что в это самое время их комвзвода с двумя друзьями, Гаршиным и Яценко, посланные к окраине Львова, уже выполнили задание, даже «языка» взяли, но, возвращаясь, напоролись на вражеский дозор. В стычке Телега был тяжело ранен, и его оставили в подвале пустующего дома. Там он и лежал, страдая от боли и беспокоясь за товарищей, пока утром фашистов из этой части города не вышибли и его смогли забрать. Друзья успокоили командира, сказав, что данные разведки и немецкого офицера они благополучно доставили в штаб.
…Поднявшись по дороге на очередной бугор, разведчики остановились и озадаченно переглянулись. Внизу смутно белели стены мазанки, поодаль виднелись сараи, а в другой стороне темнел сад. Больше ничего при тусклом свете месяца было не рассмотреть.
— От тебэ, Митя, и сурпрыз, — съязвил Лёнчик. — На карте ниякого хутора туточки нема. Карта у мэни як пред очами. Откуда ж цей хутор взявся?
— От верблюда, — усмехнулся Салманов. – Бороды у нашей карты не заметил?.. А может, и не стали на карту такую мелочовку наносить.
Главным для них было узнать, кто на хуторе: мирные жители или ещё кто. Они осторожно подошли поближе.
Хуторок спал. Непроглядным чёрным глянцем отсвечивали под низко нависшей соломенной стрехой окошки мазанки. «Как вода в проруби, — подосадовал Салманов. — Кто же там, за окнами?».
— Так, Митя, — смекнул Сименко.- Засукай рукава, у ночи уси кишки сиры. Чем мы не хрицы?
В ответственные моменты Лёнчик часто переходил на украинский говор.
Салманов мигом оценил его задумку. Были они в немецкой форме, оставалось только надеть пилотки задом наперёд, хоть звёздочки при таком свете и не разглядеть.
Они забросили автоматы за спину, неторопливо приблизились к хутору и двинулись вдоль плетня.
До хаты не дошли самую малость. Дверь её приоткрылась, из щели показалась голова. Послышалось негромкое:
— Хальт! Вэр да? (Стой! Кто идёт?).
Салманов, пошатываясь, поманил немца рукой и прикашливая, чтобы скрыть акцент, позвал:
— Камрад!.. Фреунд, айн момент…Ком цу мир! (Товарищ!.. Друг, один момент… Иди ко мне!).
Немец, очевидно дежурный, опираясь на карабин, вышел на крыльцо, посмотрел на расхристанных, невесть откуда взявшихся солдат, и махнул рукой в сторону дороги:
— Безетцен! Ком фернер! (Занято! Идите дальше!).
Секунда – и автоматы будто сами собой оказались в руках. Короткая очередь Салманова, и немец рухнул на ступеньки крыльца, а Лёнчик, припав на колено, повёл стволом по окнам.
Посыпались стёкла; в хате поднялся переполох. Во двор, отчаянно толкаясь, падая, высыпали фигуры в исподнем белье. Мишени – лучше не надо. Некоторые пытались проскочить к сараям, другие сразу же поднимали руки.
Но пленные разведчикам были совсем ни к чему3.
…Уже заметно развиднелось, когда Салманов и Сименко подошли к холму, на котором батальон занимал оборону. Холм был неровным, весь изрезан ложбинами и отрожками; внизу пролегала довольно длинная и узкая низина, по которой проходило шоссе. Дорога выходила из-за холмов и вновь уходила за холмы. Место для засады вполне подходящее.
Склоны высоты, поросшие куртинами деревьев, подлеска и кустарника, сплошь испятнали окопы, пулемётные и миномётные гнёзда, изрезали ходы сообщения. Артиллеристы спешили устраивать надёжные капониры для своих «сорокапяток».
А в стороне Львова уже загремели первые залпы.
Ещё издали разведчики услышали возбуждённый Мотинский голос. В лихо сбитой на затылок пилотке, в хромовых сияющих сапогах, Мотин важно расхаживал вдоль отвалов красноватой глинистой земли и всем, невзирая на звания и возраст, давал указания:
— Копай глубже, ребятёжь! Чтоб самим уцелеть, а потом всех фрицев уложить! Не верьте старой песне: «Смело мы в бой пойдём и как один умрём!». Хренушки! Мы ещё повоюем! С самого севера и досюда наступление идёт! Хребет у Гитлера по всем позвонкам трещит! Мы ему и шею свернём!..
— Видал замполита? – фыркнул Сименко. – А сапоги-то, сапоги! Прямо генеральские. Хороши! Мягкие, на спиртовой подмётке… И надраить успел!
Внимание Мотина привлёк дробненький узбек – распоясанный, в колоколом свисающей до колен гимнастёрке. Он заглянул в его окоп и пришёл в ярость:
— Да разве это окоп?! По колено всего! Ошна, тебя спрашиваю! Глубже рой! Якши рой, на полный профиль!
— Сержан говорил… Крипатис говорил… ты говорил… — перечисляя, узбек продолжал невозмутимо втыкать в бруствер окопчика кустики полыни. – Пачиму говорил?.. Метра много, метра мало – сё равно.
— Правильно! Что водка, что пулемёт – всё равно с ног валит, — поддакнул Лёнчик.
— Пачиму сё равно? Я водка не пью.
— Пулемет, значит, лучше? Чурка безголовая, ты для кого окоп копал – для себя иль для барана? – не на шутку разошёлся Мотин. – Я тебя спрашиваю, ошна шайтанов? Скажешь – бельмейды, не понимаю?
— Я башка бар. Сё понимаю.
Узбек отряхнул руки и, спрыгнув на дно окопа, лукаво прищурил глаза:
— Зачем баран окоп? Баран ходит, ходит, трава ест, и токо бе-э-э говорит.- И он высунул язык
Салманов едва успел удержать Мотина. Тот уже собрался отвесить узбеку хорошего пинка.
— Да брось ты! Чего ты к нему примотался? Может, ему жить надоело.
-Во-во!- подхватил Сименко. — Человек помереть желает и хай ему грец!.. Ты, Вань, лучше подсобил бы, не видишь — мы с Митей як ишаки нагружены.
— И правда, — сразу остыл Мотин. Снял с плеч друзей по немецкому ранцу и удивился: — Ранцы какие-то битком набиты и «шмайсеры» у них! Не слабо где-то разжились. Пошли к нашим, жрать охота как из пушки, а их всё нет и нет…
— А ты, чудо андижанское, смотри! – Мотин погрозил узбеку увесистым кулаком. – Жив останешься — не знаю, что с тобой сделаю! На пузе плясать заставлю!
— Пачиму Андижан?- в спину ему ответил узбек. — Я в Бухара жыл!
Послышался мягкий прибалтийский голос:
— Всё, Уринбаев, попался ты на крючок. Это ведь разведчики, отпетые. Смотри, они шутить не любят. Узнаешь, как не слушаться.
Удалившись метров на двадцать, разведчики обернулись. Из окопа узбека, сбивая полынь, летела земля.
Командный пункт командира батальона капитана Целищева разместился в небольшой ложбинке на самой вершине холма. Комбат и командир четвёртой роты старший лейтенант Кочетков закусывали, удобно устроившись на патронных и гранатных ящиках. Под боком комбата стоял облегчённый трофейный телефонный аппарат, от которого во все стороны расползались провода в красной пластмассовой оболочке – тоже трофейные, намного лучше наших, в слабенькой изоляции. Рядом настраивал рацию радист — незнакомый, лет тридцати пяти старшина в новой, необмятой форме. Рация у него была современного образца – компактная, не из тех, какие разведчики видели раньше. Те были громоздкие, тяжёлые. Такую рацию носил один радист, а батареи питания к ней, ещё тяжелее, таскал другой. Чем — чем, а связью батальон снабдили самой лучшей.
Разведчики из деликатности обогнули КП стороной и прошли за кусты лещины, ветки которой были усеяны орехами.
За этой полосой кустарника, как за ширмой, на овальной, залитой первыми лучами солнца полянке, поросшей ровной, слегка тронутой желтизной травке, вольготно расположились остальные разведчики и батальонный комсорг – старший сержант Крупальников.
Посреди пятнистой плащ-палатки возвышалась солидная горка орехов. Орехи были крупные, ядра их полные, ещё не совсем затвердевшие, как и скорлупки. Завидев подошедших, отдыхающие оживились, бросили грызть орехи и потянулись к вещмешкам.
— Братцы, вы что? Ну, задержались мы, без нас что ли, не могли пошамать? – спросил Салманов.
— Ну да, будто ты хохла нашего не знаешь! Пока все не соберутся, Андрей и сам не гам и другим не дам, — ответил Правдин. – Для него и я не указ, и Телега. Вот орешками пробавляемся, червячка замариваем.
— Стой, братва, не спешите свои харчи вынимать, — сказал Сименко. – Мы с Митей от немецкой кавалерии гостинцев принесли. Вань, давай сюда трофейные ранцы, щас будет у нас скатерть-самобранка.
На палатку, прямо на орехи, он стал выкладывать банки с консервами, коробочки с маслом, галеты, сахар, соевые шоколадки, горсть тонких сухих колбасок.
— Ну, всё. А на дне патроны к «шмайсерам». Много там всякого добра осталось: и жратвы, и оружия, и шмоток. Жалко было оставлять одёжу, многие у нас во взводе обносились.
— Эх вы! – с самым серьёзным видом укорил его Дьячков. – Не догадались пару лошадей в сапоги обуть, чтоб громко не топали, морды завязать, чтоб не ржали, да всё на них бы и навьючили.
— Да ну тебя! — обиделся Лёнчик, приняв подначку за чистую монету – Как бы мы по кустам да буеракам коней за собой таскали? Казаки и те в разведку пластунов посылают, на своих двоих. А если б мы лошадей привели, вы тут же анекдот сочинили. Мол, Салманов и Сименко коней приспособили с немцами воевать — в сапоги обули, шинели напялили…
— Ага! – подхватил Дьячков. – На головы каски нахлобучили, к стременам пулемёты подвесили, под хвосты «лимонки» засунули…
— Будет без дела трепаться, — перебил их Мотин. – Лёнчик, ну-ка признайся, из того вон ранца ты всё выложил, кроме патронов? У меня, брат, ухо вострое, что-то в нём подозрительно булькало.
— Вань, лапы убери! Пусть будет у нас НЗ. Может, рану кому придётся промыть, ну, на всякий случай.
— Эх, ребята, до чего же жизнь поганая пошла, — пожаловался Мотин, ловко вспарывая штыком консервную банку. – Танкисты из Первой армии небось уже во всю за панёнками ухлёстывают, а тут как в монастыре – ни сего тебе, ни того… — Он крякнул и значительно посмотрел на Правдина.
— Уж чья бы корова мычала. – Правдин откусил кусок галеты, с хрустом прожевал. – Панёнок ему подавай. Погоди, девкострадалец, в Польше тебе Телега хвост прищемит.
— Бабы нет и девке рад, — ухмыльнулся Мотин.
— Чего-чего?
Д ́эт я так. Поговорка такая. И воще, сами будто монахи какие или меринья. Против природы не попрёшь. Что – девки не люди?.. Хлопцы на войне, а им хочется, чтоб их приласкали, приголубили. А вы телитесь, ломаетесь как галеты немецкие. Завидуете мне, так и скажите. Может, я у Цезаря научился: пришёл, увидел, победил.
— Ха-ха! Не смеши её, она и так смешная! – съязвил Дьячков. – У кочета ты научился. Бежит он за курицей и думает: не догоню, так хоть согреюсь!..- И тут же сам запел лазаря: — Старшины нема, Сашки – повара нема, никто нас не любит, никто не жалеет. Правдин у нас за старшего. А от него чего доброго дождёшься? Где, спрашивается, наши законные «наркомовские»? Зажмал, замкомвзвода,. зажилил. Получал ведь перед выходом, я видел. А сухая ложка рот дерёт…
— Вот сироты казанские! – рассмеялся Правдин и вытащил из вещмешка заветную флягу.
Мигом выстроилась перед ним шеренга кружек. Немного помедлив, приставил к ней кружку и комсорг.
— Погодите, я на КП фрицевских гостинцев отнесу и указания получу, а то от меня свежачком будет нести.
— Ну, а я покамест ваше угощение попробую, це ж витамины. – Сименко потянулся за орехом, сначала понюхал его и поморщился: — Клопами будто пованивает. – Ободрал с ореха жёсткую обёртку и, раскусив, всмотрелся в ядрышко. – Тьфу, гадость какая? Червяк!
Дьячков встрепенулся и принялся уговаривать:
— Лёнчик, да ты попробуй! Червячок такой беленький, чистенький, жирненький, вкусненький, прямо в рот просится! Попробуй!
Сименко кинул в него орех, зажал рот ладонью и отбежал далеко в сторону.
— Андрей! – прикрикнул Салманов.- Всё бы ты ёрничал! Хреновые твои шуточки. Ну, гребушка Лёнчик, знаешь ведь! Натура у него такая.
— Уж и пошутить нельзя. А если у меня такая натура?
— Вот несупрет! И натура бывает дура…Тихо, Миша идёт.
— Комбат с командиром артвзвода над картой с циркулем и линейкой колдуют, — сообщил Правдин, экономно разливая по кружкам водку. – А нам Целищев велел в резерве быть, никуда не расходиться.
Мотин лихо опрокинул кружку, помедлил, как бы к чему-то прислушиваясь, и шумно выдохнул:
— Ух, хорошо пошла, как сплетня по деревне!
Нюхнул галету, отложил и впился носом в солдатский сухарь. Не спеша закусил полной ложкой тушёнки.
— Вообще-то немецкие галеты недурственные, только несытные они. А наши ржаные сухари больно каляные – зубы можно поломать. Ими ножи вполне точить можно. Хлеб из полковой пекарни неплохой, да часто он нам достаётся?.. И консервы у фрицев неплохие.
— Кормят фрицев не слабо, а всё ж американский «второй фронт» лучше ихних консервов, — согласился с Мотиным Дьячков. – Из чего, интересно, этот «фронт» делают? Говорят, будто из Южной Америки целыми пароходами обезьян…- и замолчал, увидев, что приближается Лёнчик.
— Эх, сейчас бы хлебушка свойского, да с чем-нибудь этаким, опять же своим, — размечтался Мотин, намазывая масло на сложенные вместе две галеты.- Что нашим братикам – хохоликам гребтится ясно, и к бабке не надо ходить. Гарный шмат сала с перцем и чесночком, ну и галушек черепушку. А под такую закусь что треба?.. Запорижьску побаску знаете?.. «Петре, ты цибарку воды можешь выпить?» – «Та шо я – кинь?» — «А цибарку горилки?» – «Та шо я – не казак?».
— А ну тебя с побасками, — махнул рукой Сименко, усаживаясь подальше от Дьячкова. – Лучше, будь ласка, открой мне немецкую концерву…Да, нынче у нас скатерть-самобранка, а помните, как Сашка нам простреленные термоса приволок? А на самом хоть бы царапинка! Не поели тогда — губы помазали, а зубы на полку. Зато в другой раз как он отличился, а? Когда немецкого повара на двуколке привёз. Заблудился фриц в лесу, вот Сашка и показал ему верную дорогу. Целый котёл рисовой каши со свининой да чая чуть не десять термосов!
— Ну, хохлам понятно, чего хочется, — сворачивая огромную «козью ножку», опять заговорил Мотин. – А вот ты, Миша, чувашской нации, интересно, чтобы ты сейчас съел?
— Да сыт я пересыт, а вот очутиться бы сейчас на бережку Волги, порыбачить, а вечером костерок развести и сварить стерляжьей ушицы. Соль в неё, перец и лаврушку. Луковицу цельную ещё можно бросить. Больше ничего, никакой там картошки и пшена, иначе не уха уже будет, а рыбный суп… Эх, хороша из стерляди уха – душистая, наваристая, жир янтарный плавает! И сама рыба во рту тает. Утром на зорьке встанешь, а в казане уже не юшка, а студень. Тоже хорош – пальчики оближешь…Что, Иван, слюнки глотаешь? Приезжай, устроим выезд на рыбалку.
— А что, приеду! Запросто! Голому собраться – только подпоясаться… А девки будут?
Хохот раздался такой, что с КП из-за кустарника донёсся голос, явно не комбатовский:
-Эй, там — потише! Работать мешаете!
— Кому что, а вшивому баня, — понизив голос, замахал руками Дьячков. – Ему бы щец покислей да енту самую потесней. Какая ему рыба нужна, разве что русалка?
— Да я, может, нарочно про девок-то сказал, — ухмыльнулся Мотин. — Чтоб вы поржали. Какая с девками рыбалка? Если хотите знать, я сам рыбак ещё тот. У меня на чердаке и сети, и вентеря, даже бредешок — частик есть на мелкую рыбёшку. Миша правильно сказал: нельзя в уху ничего лишнего класть, а то некоторые дятлы даже с морковкой рыбу варят. А ещё в котелок надо берёзовый уголёк бросить, а когда уха сварится – чуть-чуть водочки плеснуть. Да я могу тройную уху сварганить, стерляжьей не уступит, поспорить могу. Приезжайте – всех накормлю! Я вам такую уху сгондоблю, ничего от неё к утру не останется – всю слопаете. Да я…
-Сварганю, сгондоблю! Я! Я! — передразнил его Дьячков. — Головка от хмуля! Дюже не заносись, не хвастай. Тройную, семерную…Ты, небось, и жарить рыбу не умеешь.
— Да пара пустяков, чего проще?
— А я знаю, какую рыбу ты любишь жарить. Помесь воблы со стерлядью. Угадал?
Некоторое время стояла тишина — не сразу разведчики сообразили, какую рыбу имел в виду Дьячков, зато потом попадали на траву и те, кто раньше сидел. Лишь комсорг смущённо улыбался.
— Тихо там! Кому сказано! – послышался тот же голос.
— Андрей! В рот те клёп! Хохол впертый! Задолбал своими подковырками! Припомню я тебе! Мне одна дивчина шмат сала подарила — в ладонь толщиной, с прорезью. На день рожденья берегу, дулька ты у меня кусочка получишь!
— С узбеком своим, что ли, поделишься? – засмеялся Лёнчик. — Тогда ты угол кителя сложи как свиное ухо и сало ему покажи. Поглядим, как получишь этим салом по мысалам! Он что – твой знакомый? По имени его называл – Ошной. Где ты с ним знакомство свёл?
— Какой там знакомый! Узбек у нас из Андижана на базаре торговал. Я как-то купил у него дыню, ну и прикурить попросил, так и познакомились. Он по-русски хорошо говорил, а я из интереса спрашивал как по- ихнему наши слова. Лёгкий у них язык, не то, что немецкий: ошна– друг, салам– здорово, чикеш барма – давай закурим, кеттык – пошли, кердык…
— Ну, будет – разошёлся! Ясно – неравнодушный ты к узбекам, любишь их.
— Ага, ещё как люблю. После того, как ты про них рассказал. Ты ведь с Митей больше меня их повидал.
— Да ну? – удивился Дьячков. – Мить, про каких это узбеков Мотин говорит?.. Ты что всё молчишь?
Салманов не принимал участия в разговоре. Слушал вполуха, щёлкал орехи и было на душе его легко и всё же тревожно. Думалось, где-то сейчас Телега с друзьями, ведь в самое пекло были посланы, где другие ребята? И не переставал удивляться, что за парни подобрались в их взводе? Ведь понимают, какая вот-вот начнётся здесь заваруха, а как ни в чём не бывало треплются, будто на покос собрались или на рыбалку. Они сейчас и запеть запросто могут, а после «Священной войны» «Распрягайте, хлопцы, коней» затянуть. Такие они, друзья мои.
А ещё думалось о том, что будет после окончания войны. Хорошо должно быть. Уже сейчас видны перемены к лучшему. Что наступаем – само собой хорошо. Свою историю вспомнили – погоны появились, ордена Суворова, Кутузова. Усы можно отпускать. Бога даже разрешили вспоминать. А как его не вспомнить, когда никто и ничто не может помочь? Как припечёт, так, небось, и коммунисты его вспоминают… То ли есть он, Бог, то ли нет? Мать хоть верующей была, да неграмотной – в ликбезе училась. Читала по складам и расписывалась как кура лапой. В церковь не ходила, церквей во всём районе не осталось. Дома перед иконой молилась и про Бога толком ничего сказать не могла. Заставляла молитвы учить, но повторять за ней непонятные слова охота не была. А как в школу пошёл – взбунтовался: «Не буду молиться, учительница сказала, в Бога только тёмные люди верят». Вздохнула мать и больше не приставала… Пишет мне, не сама – соседской девчонке диктует. Особо не жалуется, хоть в каждом письме цензура несколько строчек вымарывает. А об отце с прошлого года ни слуху, ни духу. И похоронку не присылают, и что без вести пропал – ничего. Что с ним, может, в плен попал? Будем ждать, надеяться на лучшее… А уж когда домой вернёмся – тогда вот и наступит настоящая жизнь. Перво-наперво обязательно колхозникам должны паспорта выдать. Станут и они полноправными. А с паспортом даже на самолётах можно летать куда угодно: хоть к Мише на стерляжью уху, хоть к Ване – на тройную. А главное – никаких тебе переходов, перебросок, оружия никакого, опасностей, постылой одежды. Спать не где и как придётся, а на кровати, раздетым, на чистой постели… Всё это будет, будет, только бы…
— Мить! – подтолкнул его Лёнчик. – Ты что притих? Молчит и молчит. Ведь с тобой мы тех узбеков видели. Я только Мотину про них говорил, другие-то не знают. Расскажи.
— Да неохота про это и говорить. Ну, были мы с Лёнчиком в дальней разведке. Склад оружия и большой штаб в одном посёлке надыбали. Легковушек у штаба десятка два стояло. Потом залегли в лесу, у дороги, считаем технику, какую немцы к передовой подбрасывают. Техника прошла, за ней конный обоз потянулся. Большой, сорок телег. И на каждой пятой подводе ездовым немец с карабином, а на остальных узбеки. В немецкой форме, но без оружия…
— Иди ты! Не может быть! – подскочил Дьячков.
— Может, ещё как может. Что ж мы их по говору и по мордам не узнали? Да у нас цейсовский бинокль был.
— А так ли уж эти узбеки виноваты? – вступил в разговор и Мальцев. – Согнали из дальних кишлаков ребят, они и Германию на карте показать не могут, и чем эта Германия им помешала, понятия не имеют. Помуштровали их в учебном полку, научили команды выполнять, деревянными штыками чучела поширять и бросили на фронт как кур в ощип. У них, может, только командир роты по-русски говорить-то мог. А как в окружение попали, так и сдались. А как сдались, так и согласились быть при лошадях – жить-то хочется. Вот и суди их как хочешь.
— А ты, окажись на их месте, стал бы фашистам служить? – съехидничал Дьячков.
— Да пошёл ты! Сравнил хрен с пальцем! Как у тебя язык повернулся?.. Точно, — дура твоя натура.
Помолчали. Сименко взял из небольшой уже кучки гроздочку орехов, самую большую – пятерчатку, задумчиво повертел её в руках и тихо заговорил:
— Уж если о братской дружбе народов толковать, как нам на политзанятиях талдычат, то вот что я в госпитале слыхал. Мне один солдат, немолодой, в отцы мне годился, рассказывал, как калмыки под Сталинградом работали. Немцы спереди прут, а те сзади. Целыми полками по ночам вырезали!
— Ну, уж это точно брехня! – фыркнул Дьячков и отвернулся. – Наслушался какого-то контуженного.
— За что купил, за то и продаю, — возразил Лёнчик. — Да зачем тому солдату было брехать?.. И чем мы калмыкам не угодили?
— Я так об этом думаю. – Мальцев встал на колени и отбросил далеко в сторону окурок. – Недовольны калмыки советской властью, вот что. Лошадей у них отобрали, в колхозы загнали, ну, как и нас. А для них лошади не то, что для цыган. Лошади для них это всё: и транспорт, и мясо, и молоко, и шкуры. Да ещё и вольности, непокорности у них в крови больше, чем у нас.
— Нет, погоди,- засомневался Правдин. — Как же так, ведь калмыки под оккупацией были. Неужто им немецкие порядки больше нравятся?
— Эх, ребята! – увлёкся разговором Салманов. – Много в этой войне непонятного. Столько узлов до неё было позавязано, что, может, война их и развяжет. А сейчас не с нашим умишком во всём разобраться. У замполита спросишь – он газетными словами отделывается. Начнёшь приставать – скажет, что есть у нас высшее начальство, а наше дело выполнять приказы и вообще такие вопросы лучше при себе держать. Мол, всяк сверчок знай свой шесток.
А хочется знать побольше. Вот рядом с Мотинским узбеком Крипайтис был. Латыш, да? Вроде в обиде мог быть на советскую власть, а вместе с нами воюет. А взять финнов и мадьяр? Жители, что под их властью побывали, говорят, что грабили, насиловали, живьём жгли хуже немцев. Ну, финнов ещё можно понять, обидели их крепко – линию Маннергейма раздолбали, границу в их сторону передвинули. А венграм мы чем помешали?.. Да что там за примерами далеко ходить. Вот взять вас: Андрея, Лёнчика, Телегу, да в нашем взводе хохлов
больше кацапов. Вот вы за Ридну Украйну воюете, а кого, кроме немцев, в разведке опасаетесь встретить?..Молчите? Неужто бандеровцы думают, что фашисты им вольную волюшку дадут? Чёрта лысого! Не верю, и вы не верите, а вот… Забыть бы надо про обиды, с фашистами покончить, а уж потом пусть каждый народ решает, как дальше жить. На что уж Англия с Америкой, бывшие враги, а друзьями стали. Один, общий у нас нынче враг. Победим его и всё изменится, вот увидите…
— Мить, а что ты только украинцев упрекаешь? А про русских, про власовцев забыл? – спросил Дьячков.
Салманов замялся, не зная, что ответить. На выручку ему пришёл Мальцев:
— Про генерала Власова я ничего толком не знаю. Может, он с Гитлером какой договор заключил? Скажу только, что негоже против своих с оружием идти. Это ж опять гражданская война получится: брат на брата, сын на отца. Мало нам одной гражданской? Солдат жалко, они приказ выполняют, попробуй не выполни.
Я, ребята, постарше вас, успел по всему Союзу помотаться, много чего повидал. Трудно простому народу на Украине, а в России ещё труднее. В других республиках всё же полегче. Русские такие – всё стерпят. А уж если совсем невтерпёж станет и голову поднимут, то так по ней врежут… Вон Тухачевский тамбовские сёла снарядами сносил, крестьян газами травил. Герой, до маршала дослужился, а потом сам в могилёвскую армию угодил…
Что и говорить — союзники нам крепко помогают, но сами-то второй фронт в Европе только что открыли, чтоб к делёжке не опоздать. И друзьями, Митя, я не стал бы их называть. Слышал я такой анекдот не анекдот, не знаю, как назвать. Решали на Тегеранской конференции как после победы с Гитлером поступить, какую казнь он заслужил. Рузвельт говорит: «На электрический стул его!». Черчилль: «Повесить!». А Сталин: «Нет, надо лом с одного конца докрасна накалить и холодным концом в него вогнать». Союзники спрашивают: «Почему же холодным?». «А чтоб вы его сразу не вытащили»…
Вот третьего сильного союзника можно другом назвать.
-Это кого?.. Какого союзника? – удивились разведчики.
— А Монголию. Не забыли монголы, как в тридцать девятом Жуков на Халхин-Голе самураев разгромил. Как бы мы без полушубков и валенок обходились? Начиная с Москвы генерал Мороз хорошо нам помогает.
Глядите, вот мы тут все — чуваш, русские, украинцы — ничего плохого друг другу не сделали и никогда не сделаем. Вражду сеет кто? Кому это выгодно, кому власть и всякие блага дороже, чем народ. Так или нет?..
Жизнь, братцы, не так проста, как на первый взгляд кажется. На самом деле она ещё проще. Надо только поглубже смотреть и своей башкой думать. Вот ты, Митя, уверен, что после этой войны сразу всё по-другому будет. А я сомневаюсь. Найдётся ещё кому и что делить, и опять народ будет ждать, когда делёжка закончится. А пока сонце взойде – роса очи выест, як хохлы балакают…
— Может, ты и прав, — малость подумав, ответил Салманов. – Но хочется верить в перемены к лучшему, и есть уже они. Как без веры жить?
— И я верю, только сомневаюсь, что скоро будет так, как нам хочется. Как Некрасов писал: «Только жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе».
— Да смотрите, — продолжил Салманов, — ведь и у немцев с союзниками тоже много чего непонятного. Вот скажите, кого фашисты в первую очередь уничтожают?
— Комиссаров, кого же ещё, — не задумываясь, ответил Дьячков.
— А ещё?
— Ну, командиров…
— Евреев и цыган, — подал голос Мальцев.
— Вот-вот, этого я и добивался. Слушайте. На моей родине есть село Хреново́е. Ни хрено́вое оно — конезавод там был, орловских рысаков разводили ещё со времён графа Орлова. И вот зимой сорок третьего наши войска село освободили, а всех пленных в конюшни загнали. Стали с ними разбираться, и что оказалось?.. Венгров всего несколько сотен, шесть или восемь цыган и две с лишним тысячи евреев. Говорят, мол, венгры им оружие не давали, а были они в рабочих батальонах. Что-то многовато у венгров подсобников. Но даже не в этом дело – непонятно, как это немцы с венграми в таких вопросах общий язык находят? А?..
— Эх, Андрей, ты вот про калмыков не поверил, — с укоризной сказал Сименко. – Так те солдат наших резали, а что в Крыму татары творили, знаешь? Целыми семьями русских вырезали, да так разошлись, что немцам приказали за каждого убитого русского двух татар расстреливать. Им живые русские, труженики нужны. Это мне уже медсестра рассказала. Тоже, скажешь, контуженная была, набрехала?
Дьячков промолчал.
-Хрен поймёшь, от чьей жопы яйца, и кто кого сечёт – все шевелятся, — покрутив перед собой растопыренными пальцами рук, подытожил Мотин. – Галимотня какая-то. Мой знакомый узбек тоже жаловался. Отец его хоть пастухом у бая был, но и своих сотню баранов имел, а теперь баранов всего десяток, и за тех налог надо платить.
Я-то пролетарий, у меня, кроме цепей, отнять нечего… Всё, ребята, как-то не путём идёт: враги друзьями становятся, друзья врагами… Вот ещё одна закавыка. Наши деды, славные победы, болгар от турок освобождали, а какую благодарность мы от братушек получили?.. В первую мировую против России были и обратно против нас! Это как понять?.. Может, ты нам объяснишь? – обратился он к комсоргу.
Тот за всё время не проронил ни слова, только переводил внимательный взгляд с одного разведчика на другого.
— Не смогу я всё объяснить, — смутился Крупальников. – Могу только сказать, что немецкое командование в национальную политику венгров не вмешивается, лишь бы они воевали. А с Болгарией у нас сложные отношения. Народ-то болгарский ничего против России не имеет, да переворот у них был, и чтоб у власти удержаться, царь Борис дал немцам в свою страну войти, с их помощью правил. А в прошлом году начал было хвостом крутить, так Гитлер вызвал его и так за хвост дёрнул, что царь по дороге домой концы отдал. А почему мадьяры, то есть венгры, зверствуют — не могу сказать. Скорее всего, у них тоже правительство профашистское. К тому же в тридцать восьмом году венгры Закарпатье оккупировали, вот и хотят теперь отстоять свои завоевания. И в Румынии правительство такое же. В сороковом году Румыния вернула Украине Бессарабию и Северную Буковину, а потом, видно, пожалела об этом. Ну, вояки-то румыны никудышние, не то что немцы. Частушку я в газете прочитал: «Антонеску дал приказ – всех румынов на Кавказ, а румын он не дурной, на каруцу и домой». Каруца это телега у них. А под Севастополем наши хлопцы захватили румынскую батарею и заставили мамалыжников по немцам стрелять.
— Так-то, ребята, — сказал Мальцев. – Вот что значит власть. Мать родную, родину за неё продают. Страшная это сила, дьявольская. А царей Борисов на свете как собак нерезаных.
А на Болгарию турки с давних пор как лиса на виноград глядят. Хитрые, в войну сами не стали в открытую ввязываться – нейтралитет объявили, а исподтишка Гитлеру помогают. На его победу рассчитывают, чтобы при делёжке кусок пирога урвать. А Украина для многих лакомый кусок, и что Бандера думает, не понять. Ведь и Львов до тридцать девятого года был не украинским – польским. Да без России растащили бы Украину по частям. К тому же, пропаганда пропагандой, и нам её во все уши вдувают, да ведь шило в мешке не утаишь. Знают, небось, венгры и другие как у нас народу живётся, и нет у них желания по-совецски жить…
— Н-да…- Мотин всей пятернёй поскреб затылок и напрямик спросил: — Слушай, Крупальников, так ведь тебя?.. Вот мы разведчики, с опытом, а тебя-то для чего к нам приставили? Скажи честно.
— Да так уж получилось. Я давно хочу в ваш взвод перейти. О вас вон и в дивизионной газете пишут, и во фронтовой4. Думаю, что тоже смог бы стать неплохим разведчиком. И вот вчера пошёл я к командиру полка с рапортом о переводе, а он отправил меня к нашему комбату, мол, он тебя и определит к разведчикам. Иду к Целищеву, а тот говорит: раз ты комсорг, грамотный, политически подкованный, то пойдёшь помогать комвзвода, будешь работу разведчиков контролировать. А какой из меня помощник?.. Вот у Правдина с Мальцевым в правом дозоре связным был. И контролировать вас нечего.
-То-то и оно. Что-то здесь не так… Погоди, погоди. – Мотин наморщил лоб. – А когда ты с комбатом разговаривал, у него ещё кто-нибудь был?
— Был. Майор незнакомый. У окна сидел, бумаги какие-то читал.
— Так-так… Слушай, а майор не тот ли радист, который сейчас с комбатом на КП?
У комсорга округлились глаза.
— Да я радиста мельком видел. И старшина он, а вообще смахивает на того майора.
— Понятненько, — процедил Мотин. – Так вот почему Целищев тебе так сказал. А я-то думаю, чего это он вздумал нашу работу контролировать. К нему самому помощника с контролёром приставили. Операция-то ответственная. А мы тут про политику-малитику языки распустили…
Крупальников вскочил на ноги.
— Ребята, вы что? За сексота меня принимаете? Да я…
Он махнул рукой, сел и опустил голову.
— Да верим, что ты не стукач, — после неловкого молчания заговорил Правдин. – А вот сможешь стать разведчиком или нет – на деле сам поймёшь. Писать оно всё же полегче, чем пахать. Наведывается к нам из дивизионной газеты Сергеев, и по имени Сергей, с понятием мужик, только что о нас в газете можно написать? Если по газетам судить, то будет прямо по-мотински: пришёл, увидел, победил. А какую цену мы платим за победу – в газетках не пишут. А даётся она, победа, потом и кровью.
Служба у нас опасней, чем у сапёров. Те взрывные устройства досконально изучают и работают в спокойной обстановке. А у нас такой обстановки не бывает, зато неожиданностей всяких до чёрта. И раздумывать некогда – чуть поторопился, чуть запоздал и хана операции, а то и самим. Много такого случается, чего заранее не предусмотришь. Нервная у нас работа, комсорг, прямо тебе скажу. Выдержишь – хорошо, а опыт со временем придёт. Чего греха таить, я сам на боевом крещении опрохвостился.
Взял меня Иван, не Мотин – Телега, на охоту за «языком». Дело на немецкое рождество было. К блиндажу ихнему подобрались незаметно, хоть от опушки леса на брюхе пришлось ползти – снегу полны валенки набили. Часовой у входа околачивается: то на небо глядит, будто Вифлеемскую звезду хочет увидеть, то по ступенькам к двери блиндажа спустится – от холодного ветра прячется. Патефонная музыка доносится – праздник у немцев. И вот пришёл подходящий момент — часовой к нам спиной повернулся, на руки дышит, греет. До него метров десять. Иван меня толкнул – давай! Я в несколько прыжков подскочил к немцу и всадил в него штык по самое некуда. Ростом я хоть не вышел, он в разведке и не нужен, но силёнкой, вроде, не обижен. Да второпях не под левую лопатку всадил, а под правую. Вскрикнул часовой, стал падать, а я штык выдернуть не могу – неправильно опять же ударил – не между рёбрами лезвие прошло, а поперёк. Перебил я рёбра, штык в них и застрял, да фриц ещё на меня всем телом валится. Ударь я правильно, мы бы в блиндаж ворвались и взяли всю компанию тёпленькими. А тут задержка вышла – я с немцем у входа карячусь. Иван кинулся мимо нас, а дверь блиндажа распахнулась, и ему ничего не оставалось, как стрельнуть и следом гранату в дверь швырнуть. И пришлось нам оттуда пятки салом смазывать…
Вот нас отпетыми кличут. Вроде как отчаянные, удалые, оторви да брось. А можно и по-другому понимать – конченые, пропащие. Сколько ребят из нашего взвода в госпиталя легло, а сколько и в землю?.. И на земле оставались лежать – нельзя было вынести.
Правдин потянулся за фляжкой, плеснул понемногу в протянутые кружки. Комсорг на этот раз не отстал.
Выпили молча, помянули.
— А обиднее всего, — сворачивая цигарку, заговорил Мальцев, — когда напрасно ребята гибнут. Вот спроси, комсорг, у Салманова, за что он Володькин автомат сапогами топтал, а потом об дерево шарахнул? Плачет и орёт: «Ненавижу ППШ!.. Ненавижу!». А в чём автомат провинился?.. Это просто называется – неосторожное обращение с оружием. Небрежно обошёлся с ним, и пропал хороший парень, ни за понюшку пропал.
Мить, вот пошёл бы ты по тонкому льду и провалился. Реку стал бы проклинать или лёд?
— Всё равно ППШ презираю, — угрюмо отозвался Салманов. – А точность у него какая? С дальнего расстояния из него только по коровьему стаду стрелять, а если по цели, то все семьдесят две пули в белый свет как в копеечку… У тебя самого-то какой автомат под боком?5
Разговор угас. Салманов лёг на спину, примостил под голову ранец и вытянул гудящие от усталости ноги.
«Дела-то, в общем, неплохо идут, — подумал он. – Вильнюс уже наш, Минск наш, вот и до Львова очередь дошла. Попрут из него немцев, попрут. И прямо на нас. Теперь уж скоро»…
А на юге всё нарастал гул канонады. Не давая подремать, с рёвом проносились над высотой звенья краснозвёздных самолётов – штурмовиков и бомбардировщиков, мощных «Илов» и «Петляковых». Набралась сил Красная Армия – не господствует уже в небе авиация Геринга. Застывшие в небе небольшие тёмно-серые облака выглядели не мирными, а тревожными, больше похожими на сгустки дыма.
Вскоре отдых закончился. В восьмом часу комбату по телефону доложили, что за поворотом дороги слышится какое-то движение.
— Разведчики! – крикнул Целищев. – Доложите обстановку!
Правдин и рта не успел открыть, как Дьячков мигом сбросил сапоги и по-обезьяньи ловко забрался на дерево.
— Из-за холма выходит колонна! – послышался его напряжённый голос. – Два «цундапа», на колясках турели с пулемётами… Грузовая машина с солдатами… За ней крытая, на «студебеккер» похожая… За ней легковая, кажется, «опель»… Ещё две с солдатами… Всё – конец колонны.
Комбат сорвал телефонную трубку.
— Четвёртый, слышишь меня?!… Не торопись, подпусти колонну как можно ближе! Стрелять только правому флангу!
Но в точности выполнить приказ не удалось. Сидевшие в колясках «цундапов» немцы приложились к биноклям и заподозрили неладное.
Метров за двести от ближних окопов мотоциклы взревели моторами и резко развернулись. Ударили пулемёты, и они, уже неуправляемые, скатились в кювет. Водитель головной машины занервничал, тоже крутанул руль влево, но помешала не успевшая затормозить крытая, в крытую уткнулся «опель». Колонна стала.
Солдаты осенними листьями разлетелись по придорожным канавам. Им было ясно, что попались в западню.
— У-у-у!.. Аю-ю-ю!.. – долетели до вершины холма протяжные крики.
— Чёрт бы вас побрал! – ругнулся комбат. – Разведчики, примите пленных!
— Есть! – крикнул Правдин. – Тьфу, пленных нам не хватало… Андрей, слезай!.. Комсорг, по-немецки шпрехаешь?.. В пределах школы? «Дер кнабе, дер тыш»? Тогда ты, Сименко и Салманов, дуйте за пленными. Митя сумеет с ними поговорить, может и кулаков не пожалеть.
…Подойдя к передовой траншее, Салманов спрыгнул в неё, у пулемётного капонира забрался на траверс и сделал из автомата одиночный выстрел. Помедлил, подбирая нужные слова, и закричал:
— Зольдатен! …дайне муттер! Ахтунг! Алле ауфштейн! Шнель!.. Хёрен мейн! Аллес ваффен: машиненгеверн, машиненпистолен, хандгранатен, патронен – аллес леген! Шнеллер! Гебен фюнф минутэн! Унд хернер! Ферштейн?! (Солдаты! …вашу мать! Внимание! Всем встать! Быстро!..Слушайте меня! Всё оружие: пулемёты, автоматы, гранаты, патроны – всё сложить! Быстрее! Даю пять минут! И идите сюда! Поняли?!).
— Я!.. Яволь! – раздалось в ответ. (Да!.. Так точно!).
К «речи» Салманова с интересом прислушивался подоспевший командир четвёртой роты. Когда Салманов спрыгнул в траншею, старший лейтенант протянул ему руку.
— Здорово, разведчик! Целищев послал? За пленными?
— Кто же ещё? В гробу я видел этих пленных! И на хрена они нам?
— А ты, сержант, смекай. Уверен, значит, комбат, что задание выполним. А коли он уверен — и мы должны быть уверены. Усёк?.. Я за поворот пикет отправил с ручным пулемётом и ПТРами. Если что – услышим, тогда успеем фрицев в расход пустить. А пока выполняй приказ.
От дороги к ним с поднятыми руками стали приближаться немцы. Вели и несли раненых. Кочетков обернулся и крикнул:
— Второй взвод, собрать трофейное оружие!.. А я пойду к машинам, — сказал он Салманову. – Игнатов, Фоменко – за мной!
Вразвалочку, с нахальной улыбочкой к Салманову приблизился молодой солдат. Осмотрел его цепкими, вороватыми глазами. Засунув большие пальцы рук за ремень и небрежно пошевеливая свободными пальцами, заговорил:
— Слышь ты, фраер на катушках! Где это ты по-немецки наблатыкался базарить?..Вон и шмотки у тебя центровые и шкрабы – всё фрицевское. Сам-то не из них будешь?
Салманов глянул на блатного так, что с лица его сползла улыбка. А со всех сторон послышались голоса: «Дурак!.. Заткнись! – И на отборный мат солдаты не поскупились. – Это же разведчик! Из отпетых!»
Блатной огрызнулся:
— Что-то не похож на жмурика, живой покуда.
— Не серчай, сержант, он только что с пополнением прибыл, ещё не обтесался. Не обижайся!
— Не мог он меня обидеть, обижаются слабаки. На обиженных хрен кладут и воду возят, — приглядываясь к рукам блатного, ответил Салманов и обратился к нему: — А ты, бажбан, только по-фене можешь базарить? Понтуешь, под законника косишь?.. А ну, дай сюда грабки, на котурны твои позырю!
Резким движением он схватил нахала за кисти рук.
— Так, с этой картинкой ясно. Факел – срок кончается. По свободе скучал. А вот этого зверька тебе по доброй воле накололи?.. Баклан ты коцанный!
Оторопев, блатной безуспешно попробовал освободить руки.
— Что ж ты у своих-то тырил – птенчики, аммонал? А квочкой, сукалдой, случайно, не был? Ну, а казачком и параличником уж точно бессменно пахал!.. Ну, ата-ата, сопли не распускай!
А у «расколотого» бывшего зэка и в самом деле заморгали глаза, задёргались губы, и едва Салманов выпустил его руки, как он выскочил из траншеи и, пробежав немного, повалился на траву.
— Ну, ты его и срезал! – сказал кто-то из солдат. – Берегись теперь, как бы он тебя не подсидел. Озлобился, небось.
— А! – немножко рисуясь, отмахнулся Салманов. – Хватит нас ужо пужать, мы ужо пужатые. Вот вы за ним приглядывайте. С гнильцой у него душонка. К немцам, может, и не сбежит, а в дезертиры может податься, к банде какой-нибудь пристать… Эй, ребята! Сименко, Крупальников! Стройте фрицев в колонну по четыре… Ё-моё, да тут их с полсотни будет!.. Раненых не брать!
— Здорово, земеля! – расталкивая солдат, к Салманову подошёл коренастый адъютант командира полка. – Давненько не виделись! Что за митинг ты устроил?
— Да вот за пленными послали. А ты чего здесь? Ты ведь при Федорченке должен находиться.
— А надоело на побегушках быть, не по мне это. Отпросился, малой артиллерией, взводом ПТР теперь командую.
— Понятно… Ладно, Василий, не пуха тебе. Авось, ещё встретимся, поговорим по-людски. А мне вон то стадо надо гнать. Не было бабе хлопот… не бабе – комбату. В распыл бы их всех, сами как на пороховой бочке. Они бы с нами не цацкались…
Держа в руке большой портфель, подошёл старший лейтенант.
— Сержант, я убитого оберста, полковника по-нашему, обыскал. Вот его документы – целёхонькие и кровью не замараны. Вот портфель его. Всё передашь… — он замялся.
— Майору, кому же ещё? – усмехнулся Салманов. – Радисту.
— Вот черти! – мотнул головой Кочетков. – Всё знают!
— Слушай, старлей, пока тихо, крытую машину подогнать бы поближе, спрятать в какой-нибудь буерак. В ней, небось, секреты важные.
— Уже распорядился. Вон ребята скат пробитый меняют. А остальные машины поперёк шоссе развернут – заслоном послужат.
Сименко и комсорг торопили хмурых немцев, строили их за траншеей. Салманов осмотрелся.
— Так, старлей, хромых, тяжелораненых не возьму. Куда я с ними на бугор? И так обуза большая… Крупальников, ступай вперёд, веди колонну, а мы с Сименко будем сзади её подгонять.
— Колонне, форверст! Нах обер! Нах линке, нах рехтс нихт – шизен! (Колонна, вперёд! Наверх! Налево, направо нельзя – стреляем!).
Пленные тронулись, потянулись на холм. Внимание Салманова привлёк один из них, шагавший в предпоследнем ряду – высокий, моложавый, в офицерском мундире, но без фуражки, портупеи и погон. Если все остальные немцы шли, понурив головы, то офицер сохранял выправку и время от времени поглядывал по сторонам. «А сапоги-то у него прямо как у Мотина, непростая эта птица», — подумал Салманов.
— Мить, а Мить! – окликнул его идущий у другого края колонны Лёнчик. – Вот с немецким мне понятно. От школы, конечно, толку мало, но ты ведь в разговорник частенько заглядываешь. И память у тебя хорошая. А вот где ты по-блатному научился балакать? Я почти ничего не понял. Что ты тому хренделю сказал?
— Что дурак он набитый и напрасно урку из себя корчит. У сокамерников он крал, да попадался, неумелый он воришка-то – баклан. За это ему крысу и накололи, пометили. Что стукачом, небось, был, на побегушках у зеков, уборщиком параши. Дурак, нет бы крысу кислотой или бритвой свести, а он выделывается с ней как вошь на гребешке.
— А вот про птиц ты каких-то говорил, про аммонал. Откуда у зеков аммонал?
Салманов рассмеялся:
— Да птенчики и аммонал это хлеб по-ихнему, по-фене.
— Откуда ты это знаешь?
— Понимаешь, Лёнчик, рос-то я в деревне, четырнадцать дворов у нас и было. До тридцатого года там коммуна была, а при мне стала отделением колхоза. Гектар пятьдесят земли, луг – больше заболоченный, с резучкой – осокой, свиноферма небольшая, голов пять лошадей – и всё хозяйство. Из техники сеялка была, жатка и трактор «фордзон», Хороший, правда, новый. Рабочих рук и на такое хозяйство не хватало. Так нам на сенокос, на уборку помощников пригоняли – зеков. Колония исправительная от нас в трёх километрах была. Вот и приходилось с зеками общаться, вместе работать. А нам, пацанам, интересно было знать, как у них да что. Вот у них я кой-чему и нахватался.
Мебельная мастерская в колонии была, в ней зеки и работали. А не на деле умудрялись всякую всячину мастерить – чашки, ложки, поварёшки, браслеты для часов, мундштуки наборные. На хлеб, на яйца у колхозников меняли. Охранники на это сквозь пальцы смотрели. А один зек змейку сделал. Из деревянных кусочков, и через все кусочки жилки протянул. Головку с разинутым ртом вырезал, покрасил – вблизи от настоящей гадюки не отличишь! А поднимешь её за хвост – извивается как живая! Так мне змейка понравилась, и зек добрый оказался – всего за ковригу хлеба отдал. От матери, конечно, влетело, зато скольких я этой змеёй нашарохал!.. В восьмой класс я за пять километров пешком ходил. Лыжи у меня были, а велик не на что было купить, концы с концами еле сводили. Клуб тоже за тридевять земель. Ни радио, ни света – деревня. А всё равно хорошо было, есть что вспомнить…
— Ну и память у тебя, – позавидовал Лёнчик.
Салманов приблизился к другу и тихо спросил:
— Ты офицера во втором ряду приметил?.. Подозрительный тип.
— Будто я не вижу. По сторонам зыркает и вроде к нашему разговору прислушивается. Может, по-русски понимает?.. А я ведь, Мить, тоже одного уголовника повстречал, даже двух, только второй уже мёртвый был. Рассказать?
— Да рассказывай, пока тихо. Почему тихо?.. Может, немцы решили важные документы в Стрый отправить, на всякий случай, а сами думают ещё отбиться?.. Или им уже выхода не дают?.. Ну, давай про своих уголовников.
— Было это до того, как меня ранило. Возвращались мы с другом из разведки. Напарник был от меня метрах в ста. Лесом шли. И слышу я – крадётся кто-то мне навстречу. А смеркалось уже. Кого это, думаю, несёт да ещё куда не надо. Прилёг за кустиком, смотрю. Наш солдатик, и мимо меня проходит. Я ему тихонько: «Стоять!». А он как стреканёт! Не назад, а вперёд! И резнул я ему вслед короткой очередью. И не целясь, можно сказать, стрелял-то – остановить хотел. А он упал. Я растерявся: чи так я зробив як надо, чи ни? А его товарищ, я его и не заметил, он позади первого шёл, как рванёт со всех ног в нашу сторону! Ни хрена не пойму. Крикнул другу, чтоб шёл к подстреленному, а сам за тем тикаю. А до наших позиций рукой подать. Беглец сразу метнулся к командиру роты. Кричит и на меня показывает. Подхожу — орёт, аж слюни брызгают. Мол, с другом зашли они в лес оправиться, немного заплутали в сумерках, а этот, опять на меня тычет, стрельбу по ним открыл. А сам трясётся, глазёнки бегают. Командир у них молодой был, только с курсов, стоит, думает. Тут мне как в голову стукнуло. «Стой смирно», — говорю и шасть в его нагрудный карман. А в нём пачечка бумаг, резинкой обтянутая, и две листовки немецкие. Разные причём. Одна поменьше, такие с месяц назад нам с самолёта сбросили, а вторая побольше – такие недавно фрицы сыпанули.
А этот хмырь говорит, что на самокрутки листовки подобрал. Брешет, думаю. Лезу в карман его штанов, достаю кисет и цельную газету, аккуратно так на цигарки сложенную. Да листовки-то на цигарки и не годятся – бумага жёсткая. Лейтенант говорит, раз такое дело, поведём его к Игнатенке, начальнику «Смерша».
Салманов заметил, что немецкий офицер при слове смерш дёрнулся и уже не так осторожно посмотрел по сторонам.
— Сдаётся мне, знает офицер про «Смерш», — шепнул он Лёнчику. – Ты автомат наготове держи, у меня рука портфелем занята. Тяжёлый, зараза, будто кирпичи в него наложили.
Сименко кивнул и продолжил рассказ.
— А «Смерш» неподалёку был, и все дела там быстро решают. Тут же меня и двух солдат с носилками отправили за тем, убитым или раненым.
Убитым оказался – в спину ему очередь попала. Обыскали его и за отворотом пилотки такие же листовки нашли. Игнатенко документы перебежчиков пролистал и сказал, что оба призваны после освобождения из лагеря. В полку они без году неделя и нечего с этим уголовником церемониться, в особый отдел его отвозить. Вручили бывшему зеку лопату и повели. А мне капитан велел утречком придти.
Утром являюсь, он папиросой угостил, поспрашивал малость, похвалил за бдительность и предложил к нему на службу перейти. К медали даже хотел представить. Я наотрез отказался. Не заслужил, мол, награды, просто долг свой исполнил, и уходить из своего взвода не желаю.
Понимаешь, Митя, нисколько не жалко мне было тех предателей, только погано было бы медальку за них получать. Вот. А рядом со «Смершем» взвод загранотряда разместился. Прошёлся я по их табору и не позавидовал заградчикам. И одеты они получше – ползать-то им не приходится, и ряхи у них в два раза ширше, а все какие-то угрюмые: не улыбнутся, не пошутят, в разговор не вступают. А пулемёты у них новёхонькие, пятнадцатого калибра… Вот у тебя какой был до госпиталя?
— Какой… Да «максим», образца десятого года, калибр семь шестьдесят два. Хорошая, надёжная машина, тяжелая только – без малого четыре пуда. Я на шестимесячных курсах учился, «максимку» так изучил — с закрытыми глазами могу разобрать и собрать. Четыре месяца прошло, и весь наш курс из Моршанска да прямо на фронт. Так что крупнокалиберные я неважно знаю.
— Говорю одному, — продолжил Лёнчик, — вот бы тебя со своим пулемётом в стрелковый взвод, больше пользы будет. А он мне: «На войне всякому своё место назначено: кому впереди быть, кому посерёдке, а кому позади». Не завидую я им, хоть позади воевать легче. На душе, Митя, тяжко становится, как подумаешь – в кого они из своих крупнокалиберных стреляют.
Приказ-то известный — ни шагу назад. Ну, а если патроны закончились, солдатики измотались, изголодались, но оружия ведь не бросают, в плен не идут, к своим из последних сил выбираются. Им бы отдохнуть, подкормить их, и снова они к бою готовы. А их каратели – заградчики, как трусов и изменников встречают. Помнишь, Митя, ту роту, ту, что…
— Не надо про это, — оборвал Лёнчика Салманов. – Не береди душу. Тут ничего не поделаешь — приказы не обсуждают.
Некоторое время не разговаривали. Только Сименко всё что-то бормотал себе под нос, потом Салманов расслышал, как он тихонько пропел: «И ребят невиноватых расстрелял заградотряд»…
— Эй, Лёнчик, ты что – от Дьячкова заразился? Придержи язычок, вон даже к Целищеву хвост прицепили. Служба у особистов такая – бдить.
Подгоняя растянувшуюся колонну, вывели, наконец, пленных на свою поляну. Тут ими стал распоряжаться Правдин. Больше толчками, чем словами, растерянных немцев сбили в две шеренги, и замкомвзвода приказал:
— Всех обыскать, а ранцы сложить в одну кучу – вон туда, ближе к КП.
Салманов показал портфель, который Кочетков велел передать радисту.
— Ступай, о чём речь.
— Отнесу, только сначала вон того субчика обшмонаю, больно он подозрительный.
Он тщательно обыскал офицера, но обнаружил только позолоченную зажигалку и массивный портсигар с цветным эмалевым треугольником посреди крышки. Открыв портсигар, увидел, что он почти заполнен толстыми, туго набитыми папиросами.
«Может, у него двойное дно? – взыграла у Салманова подозрительность. – Должна же быть хоть какая-то зацепка, ключик к этому типу?».
Офицер, во время обыска высокомерно крививший рот, протянул к портсигару руку:
— Гебен цурюк майн цигареттен! (Отдай назад мои папиросы!).
— А ху-ху не хо-хо? – откинул руку Салманов. – Отдам кому надо! – И припугнул — «Смершу» отдам, понял?
Офицер презрительно усмехнулся.
Салманов сунул портсигар в карман френча, где лежали документы полковника, взял увесистый, тисненой кожи портфель и отправился на КП.
Сначала доложил комбату, что пленные доставлены, всё оружие осталось в роте Кочеткова, а крытую машину отгонят в укромное место.
— Кочетков звонил – уже отогнали. А в руке у тебя что?
— Это убитого оберста портфель. Старший лейтенант приказал передать товарищу… старшине.
Радист одобрительно хмыкнул, щёлкнул замочками портфеля, который оказался набит разноцветными папками.
— Ценный трофей. Жаль, что хозяин его убит.
— А вот ещё полковничьи документы и портсигар. Отобрал у пленного офицера. Больше ничего у него нету: ни погон, ни портупеи, а русский язык, кажется, понимает. Может, в портсигаре что спрятано?
Радист повертел в руках портсигар, поцарапал ногтем цветной треугольник, взвесил на ладони.
— Интересная вещица. Похоже, серебряная. А что внутри?
Открыл портсигар, понюхал папиросы и предложил:
-Ну что, угостимся, отдегустируем?
Он протянул папиросы комбату, потом Салманову.
Салманов на пробу потянул дыма немножко, оценил и затянулся уже по-настоящему. Медленно выпустил душистый, в меру крепкий дым и причмокнул:
— Да, такого табачка я ещё не куривал! Не то что у ихних солдат! Губа у «фонбарона» не дура. А больше в портсигаре ничего нету?
— Разберёмся. Вот тебе ещё с десяток папирос, друзей угостишь. А за «фонбароном» этим в оба гляди.
…Только разведчики уложили пленных в два ряда, оставив между рядами проход, как спокойная жизнь на высоте закончилась. Из-за соседнего, ближе к городу холма на высоту полетели снаряды.
С просьбой помочь к разведчикам прибежал лейтенант Прудников, командир артвзвода.
— Самоходка бьёт! Поглядите – может, узрите, где она прячется?
Дьячков, лучший спец по лазанью, занимался чисткой трофейного «Шмайсера», и Салманов, тоже мастак лазать по деревьям – среди леса вырос, махнув ему, забрался на вершину высокого дуба. Самоходки не увидел, лишь по бледным при дневном свете вспышкам смог понять, что орудие стоит за отрожком холма.
Прудников, узнав об этом, безнадёжно махнул рукой:
— Слазь, разведчик! Дохлое дело – нам её не взять, тут гаубица нужна.
А приданный полку гаубичный дивизион майора Кривова находился далеко; завяз он в упорном бою у села Зубра, и батальон Целищева, оторвавшись от полка, ушёл с шестью противотанковыми пушками. (Взводу Прудникова из двух «сорокопяток» были приданы ещё четыре орудия). Но противотанковые пушки, как известно, не способны вести навесной огонь по укрытым целям.
Салманов начал было спускаться, но тут увидел такое, что колени его предательски дрогнули.
В лощину из-за холма потекла плотная колонна. Пехоту быстро нагнали и вытеснили с дороги мотоциклы, машины с солдатами, тягачи с длинноствольными орудиями. За ними шли машины, гружённые ящиками боеприпасов. «Силища-то какая! – Он покрепче ухватился за верхушку дерева. – Танков не видать – и то ладно!».
Увидев преградившие шоссе грузовики, немцы пустили вперёд мощные тягачи. Тут и «заговорили» наши противотанковые пушки. Тягачи один за другим окутались густым дымом. «Так их! Так! – шептал при каждом удачным попаданием Салманов. – Ай да артиллеристы!».
Немецкая пехота пошла в обход левого склона высоты. В каком-то оцепенении Салманов смотрел, как немцы, используя неровности рельефа, спешно копают ячейки, устанавливают пулемёты и лёгкие миномёты; не слышал, как бойкими синицами затенькали в лесу пули.
И за дорогой, по пересечённой местности, пригибаясь, быстро перебегали фигурки солдат. Одни останавливались и начинали окапываться, другие бежали дальше и дальше, явно желая подобраться к высоте и с правой стороны, зайти в тыл. Умеют немцы воевать…
Из состояния отрешённости Салманова вывел голос Правдина:
— Мить! Ты что – заснул?.. Спускайся!
Расположившись вокруг пленных, разведчики молча прислушивались к перестрелке. От комбата они узнали, что брешь, через которую батальон проскочил к высоте, уже закрыта, к ней фашисты подбросили резервы, и стало ясно, что скоро их холм будет окружён со всех сторон. И им отсюда не отступить, если даже захотят. А они и не собирались отступать – не для того пришли.
Предвидел это Целищев и сразу оставил у подхода к высоте одну из шести «сорокопяток» и часть взвода ПТР. Так же сразу приказал занять круговую оборону.
Немцы стреляли с ожесточением, не жалея боеприпасов; батальон огрызался редким, расчётливым огнём из пулемётов и восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов.
Внезапно стрельба на высоте усилилась. Длинными очередями зашлись пулемёты, немного погодя, затрещали автоматы.
— Командир! – не выдержал Мотин. – Что ж мы бока отлёживаем? Ведь атакуют!
— А ты думал к нам с хлеб-солью придут? – отозвался Правдин. – Невтерпёж тебе? Успеешь настреляться. Сказано – мы в резерве. Маловат только резерв…
Вскоре смолкли автоматы, пулемёты снова перешли на короткие очереди. Первая атака была отбита.
— Разок обожглись! – послышался с КП голос комбата. – Разведчики, подбросьте по ящику автоматных на каждую сторону. Больше пока не надо – пусть берегут. Дорогу по телефонным проводам найдёте.
Ещё пять атак отразили защитники высоты. А разведчики всё томились около пленных. Почти всё время молчали, переживая гнетущую тревогу. Разговор, как сырой костёр, только занявшись, сразу затухал. Заметнее всех волновался Мотин. Весь издёргался, изъёрзался. До зеркального блеска доводил свои знаменитые сапоги, заодно полировал суконкой и штык; каждую атаку отмечал, вырезая узкую полоску дёрна, и всё с нетерпением поглядывал то на Правдина, то в сторону КП.
Запас боеприпасов на КП закончился. Остался ящик гранат, на котором стояла рация.
Время для разведчиков замедлилось. Стрелки часов лениво подползали к двенадцати, когда к ним подошёл озабоченный комбат. Все вскочили, наперёд зная, что он скажет. Спешно надевали тяжёлые пояса, вскидывали на спины вещмешки и ранцы. Ещё больше повзрослели, посуровели лица, куда подевалась былая беззаботность. Не мальчики – мужчины шли на бой.
— Ну, отпетые – ваш черёд! Правдин, двоих оставь для охраны пленных, остальным в роту Кочеткова. Как говорится – с Богом!
— Есть!.. Так, Салманов, Дьячков — остаётесь на месте! – резко скомандовал Правдин.
— Товарищ старший сержант, за что? – взмолился Салманов.
— Разговорчики!
— Тогда хоть «шмайсер» возьми и патроны!
— У меня патронов две цинки, комсоргу отдай, у него патронов маловато. И второй «шмайсер» отдайте, вам он ни к чему.
Уходили, до боли стиснув руку и бросив прощальный взгляд, друзья: Сименко, Мотин, Мальцев. Чуть дольше других задержался возле Салманова Правдин. Крепко обнял, ободряюще подмигнул:
— Про уговор не забыл?.. Уговор дороже денег!
— Не забыл… — выдавил из себя Салманов.
Среди всех его близких друзей Миша Правдин занимал особое место. Немало времени они провели, рассказывая о своей довоенной жизни, делясь самым сокровенным, мечтая о будущем. Однажды договорились до того, что полушутя, полувсерьёз решили после войны породниться – у обоих были младшие сёстры.
«Неужто не будет у нас двойной свадьбы?». Салманов со злостью посмотрел на пленных. Те лежали и перешёптывались. Особенно оживлённо вёл себя офицер. Поглядывая на оставшихся караульных, что-то тихо говорил лежащим рядом.
— А ну, молчать! – гаркнул Салманов. – Лежать и молчать! Лиген унд швейген!.. Андрей, чуть что – не жалей, коси их к энтой матери!
Дьячков, сидевший, подобрав под себя ноги, с другой стороны сдвоенных рядов немцев, молча кивнул, положил автомат под руку.
И вновь фашисты пошли на приступ. Эта атака была, пожалуй, самой ожесточённой. То и дело, заглушая стрельбу, рвались ручные гранаты. Постепенно, будто нехотя, всё стихло.
— Мить! – позвал Салманова Дьячков. – Вот кажется мне, ты больше всех ненавидишь немцев. А почему, ведь до твоей деревни они даже не дошли?
— А за что их любить?.. Ты помнишь, читали мы листовку какого-то не то Эдинбурга, не то Эринбурга, к чему он нас призывал? Мол, немец по природе своей зверь, а потому не щадите даже неродившихся фашистов. Во как!.. Это как же понимать? Вот придём мы в Германию и всех поднаряд должны убивать? Беременных женщин, детей?.. Я злой на тех, кто с оружием к нам пришёл. Какую-то хреновину этот Бург написал. Зачем же мы тогда немцев в плен берём? Ты, Андрей, как думаешь?
— Думаешь… Мы тут про узбеков, татар, калмыков толковали. Мне и верилось, а больше не верилось. А вот сейчас вспомнил я такой случай. Вошли мы в одно село, немцы его без боя оставили. И старик тамошний нам рассказал, как у них немцы хозяйничали.
Оставили в селе небольшой гарнизон, школу заняли под комендатуру, а весь народ собрали на сход. Офицер через переводчика велел выбрать старосту, чтоб тот помогал новый порядок наводить. Выбрали бывшего председателя колхоза, его из-за хромой ноги в армию не взяли. А кто лучше его хозяйство знает?
И стали все, кроме самых старых и малых, ходить на работу. Больных немецкий врач лечил. Тут подошло время убирать пшеницу. А техники никакой: трактора мобилизовали, жатки покурочили, чтоб врагу не достались. Скот только не успели угнать – немец быстро наступал. Серпы, косы в ход пошли. И немцы работали – страда. Молотили хлеб цепами, у стариков бережливых ещё сохранились, новых наделали. Как отмолотились – каждой семье выдали зерна по едокам и не меньше, чем на колхозные палочки. Остальной хлеб, а урожай был хороший, куда-то увезли.
Комендантский час немцы установили, чтоб после десяти вечера на улицу не выходили. А лето, дни большие, ребятишки, бывало, заиграются и нарушат этот час. Патруль их ловит и до утра в «холодную», в школьный подвал, загоняет. Жителей не обижали, ничего не отбирали. Повар их, весёлый такой, дед говорил, по дворам ходил, на соль яйца, курей, овощь всякую менял. Соль спичечным коробком отмерял.
Так вот и жили до своего освобождения. И тут же назначили им другого председателя, а старого забрали под билы рученьки як фашистского пособника. Вечером разболтался старик за бутылкой самогона, а утром Христом — Богом просил не выдавать его. Ведь он по-пьянке ещё рассказал, как одну бабу свои расстреляли. Она сдуру ума возьми да скажи соседям, что благодаря немцам она и трое детей с голода не умерли… Вот теперь ты скажи, что об этом думаешь?
— Да прямо на сказку какую-то похоже, – покачал головой Салманов. – Не слыхал я, чтоб немцы так себя вели. Зато о зверствах их вдосталь наслушался и в газетах начитался. Знаю, что в Полтаве у немцев больница была для наших пленных, и мёртвых они хоронили не где попало, а на городском кладбище.6 Есть, конечно, и среди немцев неплохие люди, не всех же Гитлер с панталыку сбил. Злее всех у них эсэсовцы… Послушай-ка, какой в наших краях случай был.
Есть под Воронежем станция Подклетная. Зимой сорок второго там в одном доме квартировали немцы. Утром на двух танках куда-то уезжали, а к вечеру возвращались. Так вот воевали, по расписанию. Спали кто на кроватях, кто на полу, на соломе, а старик, его жена, сноха и внучата, пяти и десяти лет, — на русской печи. Тесно, не повернуться, зато тепло. А в январе станцию освободили, и в том доме наши солдатики поселились. И первым делом печь оккупировали, а всю семью вниз согнали. К лежанке, где их сидоры лежали, не велели подходить.
Меня там не было, я бы устроил им варфоломеевский утренник.
— Это как? Командиру, что ли, доложил?
— Да ну! Пошёл бы в катух, метло в коровьих лепёшках хорошенько изгваздал и этим метлом по морда́м им, по морда́м! Освободители, едрёна мать!
Дьячков рассмеялся. А Салманов, наблюдавший, как офицер при их разговоре потихоньку поворачивал голову, чтобы лучше слышать, при последних его словах уткнулся в ладони, и плечи его слегка задрожали.
«Понимает, гад, всё понимает, — окончательно убедился Салманов. – Да ещё смеётся…»
… Июльское солнце припекало даже сквозь дымное марево. Ни ветерка. Зыбкие тени деревьев совсем перестали давать прохлады. Салманову захотелось пить. К тому же во рту после без числа выкуренных цигарок, а махорка не фонбаронские папиросы, будто кошки ночевали. Он встал, размялся и снял с пояса фляжку. Но только набрал воды в рот, как послышались нетерпеливые голоса:
— Вассер! Тринкен!.. Рус, ферштэйн? Вассер! (Воды! Пить!.. Русский, понимаешь? Воды!).
Салманов поперхнулся и сунул фляжку в чехол. По скулам прокатились желваки. Он провёл глазами по оживившимся рядам и наотмашь махнул рукой, как бы стряхивая с верха галифе пыль. Жест, понятный и без слов.
— Вот вам вассер! Лежать!
Немцы уткнулись в траву. Лишь офицер вызывающе продолжал смотреть на него.
— Ты, сучий потрох, больше всех пить хочешь? – Салманов поиграл автоматом. – Могу напоить!
Офицер что-то вполголоса сказал, и немцы, лежащие рядом с ним, сдержанно засмеялись.
Салманова затрясло.
— Ну, дайне муттер, (вашу мать), щас всех напою!
— Мить, сбесился?!- осадил его Дьячков. – Не трожь дерьмо — вонять не будет! Влетит же нам!
Офицер улёгся поудобнее, небрежно раскинул ноги в стороны и отвернулся, бросив быстрый взгляд на правый сапог. Салманова, не спускавшего с него глаз, осенило.
— Андрей, иди сюда!.. Наставь-ка ствол вот на эту башку… А ты, сучара, слушай: дёрнешься – останешься без мозгов, понял?..
— Я, — сквозь зубы ответил офицер.
Салманов сдёрнул с него сапог, и догадка его подтвердилась. На землю выпал пистолет в кобуре жёлтой кожи. В левом сапоге ничего не оказалось.
Салманов разъярился:
— Ну, змей подколодный!.. Щас я тебе устрою утренник!
Он грубо перевернул немца на спину, расстегнул и вырвал из брюк ремень. Двумя руками ухватил галифе и дёрнул, оборвав все пуговицы. Снова рывком, как мешок с картошкой, перевернул на живот и безжалостно скрутил ремнём руки.
Этого ему показалось мало. Ремнём, сдёрнутым с ближнего солдата, связал и ноги.
— Вот теперь постреляй у меня, побегай! А ещё вякнешь – зубы вышибу и кляп в рот забью!
Удовлетворённый проделанной работой, он вытер рукавом со лба пот, подумал.
— Андрей, а ведь у других фрицев в сапогах тоже оружие может быть. Хреново мы их обыскали… Так, всем лежать смирно! Алле лиген стиль!
И пошёл по рядам, срывая с немцев сапоги, расшвыривая их в разные стороны. И не зря потрудился: нашлись три коротких, с толстым лезвием ножа и два перочинных.
— Разведчики! – позвал Целищев. – Кто-нибудь один, ко мне!
— Ступай, Митя,- сказал Дьячков. – Охолонь. И пистолет заодно отдашь.
Лёжа на самом припёке, комбат с задумчивым видом склонился над блокнотом с огрызком карандаша.
— Ты, Салманов? – поднял голову Целищев. – Чего разошёлся, базар устроил? С безоружными воюешь?
— Не совсем с безоружными. Три финаря у них отобрал, а вот это «фонбарон» в сапоге прятал. И русский язык он очень даже хорошо понимает.
Салманов протянул кобуру радисту.
— Ну-ка, ну-ка! Вот это посерьёзнее портсигара будет.
Расстегнул радист жёлтую кожу и вынул из кобуры позолоченный «вальтер». Заглянув в тупое рыльце, понюхал; нажал защёлку обоймы. Змейкой скользнула на подставленную ладонь обойма патронов с красными головками.
— Ого, да тут и гравировка есть. Наградное оружие, почётное… Звание, фамилия и две молнии скрещённых. Знатный эсэсовец нам попался. Разберёмся с ним, разберёмся… Не сбежит?
— По рукам и ногам его стреножил, ширинку разорвал. И со всех сапоги поскидывал. Никто никуда не денется.
— Разберутся спецы и с этими папками, и с тем, что в крытой машине, и с «фонбароном». Ценные у нас трофеи, только бы до подхода наших войск продержаться.
Радист с надеждой, как показалось Салманову, посмотрел на комбата.
— Я вот что думаю, — решился сказать Салманов. – Когда наши придут, поискать бы по кюветам фонбаронскую похоронку. Ремень с портупеей, погоны, документы – не иголка, как следует не зароешь.
— Верно говоришь, сержант… Салманов? – Радист внимательно посмотрел на него. – Ты, я вижу, совсем молодой, смелый, исполнительный, да ещё и инициативный. Хочешь на другую работу перейти – серьёзную, ответственную? Повышение в звании сразу и дальнейший рост будет.
— Да у меня образования всего восемь классов, — неуверенно ответил Салманов. А сердце так и ёкнуло – вот это вляпался!
— Ничего, поработаешь пока здесь, а потом на учёбу тебя направим. Не пожалеешь.
— Нет, за доверие, конечно, спасибо, — собравшись с мыслями, уже решительно заявил Салманов и стал выкручиваться, мешая правду с вымыслом. – У меня и способности к учёбе неважные – память плохая, в школе на троечки еле вытягивал, и куда же я от своих ребят? Ведь мы, разведчики, все как братья. Вроде как измена выйдет.
— Правильно, Салманов. Твоё место в разведке, — поддержал его Целищев.
— Что ж, неволить не буду, — хмыкнул радист.
«Пронесло, — Салманов перевёл дыхание. – Легко отделался, ведь в его власти и приказом перевести. Сам виноват. Какой додельный, надо же – в портсигаре двойное дно выдумал!».
— Сержант, я тебя вот зачем позвал, — сказал комбат. – Отнеси-ка эти гранаты к дороге, на левый фланг Кочеткова, там горячее всего. Ну, и обстановку поглядишь.
Вскинув ящик на плечо, петляя между деревьями, Салманов заспешил вниз по косогору. Метров через триста вышел на прогалину, и тут над его головой пролетела пулемётная очередь.
«Эге, да тут не погуляешь, — подумал Салманов, бросаясь на землю. – Пристрелялись». Дальше пополз на четвереньках, прячась за бугорки и кусты, выбирая ложбинки. Сильно мешал тяжёлый, неудобный ящик с гранатами.
С трудом добрался до траншеи, свалился на спасительное дно, стянул за собой ящик.
Пожилой ефрейтор в линялой гимнастёрке, скобливший ножом сухарь, отставил котелок, сильными руками приподнял его и прислонил спиной к стенке траншеи.
Салманов жадно вдыхал воздух, ещё сохранивший кислую вонь синеватых, окисленных гильз, рассыпанных по дну траншеи. Другие солдаты отдыхали: кто дремал сидя, свесив голову на грудь, кто прилёг на бок.
— Умаялся, сынок? – участливо спросил ефрейтор и продолжил своё занятие – строгать окаменевший сухарь. – Из отпетых, вижу. Посиди, отдохни… Гранаты, конечно, вещь хорошая, нужная, только нам лучше бы патрончиков подбросить. На исходе патроны, совсем ничего осталось.
— Нету… патронов, — в два приёма выдохнул Салманов.
Он осторожно выглянул за бруствер траншеи и замер. Дорога вся была забита немецкой техникой. У самого подножия холма чадила пробившаяся сюда «королевская пантера»; дальше, у поворота, застыли ещё два танка и БТР. Стояли тягачи, орудия, машины. Там и сям валялись тела в таких же, как у него, серо-зелёных кителях. Много, много тел…
— Вот это заделали фрицам козу в сарафане!
— Намяли холку, — степенно подтвердил ефрейтор. Достал из сидора берестяную коробочку, бросил в котелок несколько щепоток соли, туда же плеснул из баклаги немного воды.
— Лучку бы ещё помельчей покрошить, — помешивая в котелке деревянной ложкой, заговорил ефрейтор, — и была бы настоящая солдатская тюря. Чем не еда, с голодным бороться можно. Да когда ещё зубов в роте раз, два и обчёлся, одни оскалепки остались. А я остатнюю цибулю намедни исхарчил. Паёк-то уж давно умял, хотя есть такие умники, учат: дескать, нельзя перед боем наедаться, кишки чистыми должны быть, иначе при ранении в живот не выживешь. Ну, а ежли осколок или пуля в голову, аль в сердце угодит – выживешь?..
Нет уж, пусть эти умники говорят, что хотят, постятся, а пища она солдату силу и бодрость придаёт… Слухай, сынок, а что – патронов совсем не осталось, аль как?
— Совсем, — Салманов помрачнел. – И гранаты последние комбат вам выделил.
— Эхе-хе, — покачал головой ефрейтор, — тогда керосин дело. Для Залезняка и десять гранат были не пустяк, а остался он под курганом, овеянный славой. Как бы и у нас до штыков дело не дошло. И мы можем под курганом остаться… Штык хоть и молодец, особенно ежли он гранёный на мосинской винтовке, да не осталось их уже, трёхлинеек-то, на автоматы со штык-ножами перешли. А всё ж таки лучше вместо штыка–молодца поболе дур-пуль иметь.
Рассуждая как бы сам с собою, старый солдат неторопливо, с явным удовольствием прихлёбывал свою немудрёную тюрю.
— Прёт ведь немчура дуром, валом валит, почище наших штрафников. Знают – пока нас не перебьют, по шаше им не пройти. Пушкарям спасибо, танки не допустили, а то бы нам не суцелеть – с землёй смешали… А наши войска, видать, в городе застряли. И не диво, бывал я во Львове в сороковом году. Путаный, заморочный город, не приведи Господь…
Вернувшись на КП, Салманов доложил Целищеву об увиденном и услышанном.
— Да знаю я, Салманов, всё знаю. Держу связь с командирами рот. Плохи наши дела — боеприпасы на исходе. Знаю и Львов. Замковую гору хорошо помню, Высокий Замок. Верно ефрейтор сказал: такого путаного города, наверно, во всём мире нет. Кривые горбатые улочки то спиралями скручены, то вдруг ломаются, в тупики упираются… Овраги, буераки, сам чёрт рога поломает. На таких же холмах, как наш, построен.
Я в академиях не учился, но считаю, что танку в городе, тем более в таком как Львов, приходится хуже, чем мыши в пчелином улье или волку на псарне. За каждым углом, в каждом доме опасность. Танки для других целей предназначены: прорыв обороны, захват рубежей, рейды по тылам.
Вот Жуков танки бережёт. Говорят, он по заминированному полю перед танками пехоту посылал. Мол, танки дорогие, а солдат нам бабы ещё нарожают. А в уличных боях лучше пехоте драться. Нынче вот двадцать седьмое, а флаг над ратушей, в самом центре, ещё двадцать второго подняли. И кто поднял? Танкист – не пехотинец. Ну и что?.. Завязли, десятый день как в город, вошли. Потери, потери какие!..7
А в Сталинграде Чуйков новую тактику применил. Штурмовые группы пехотинцев немцев из города выбивали. Маленькие группы, всего по нескольку человек. По ночам, как правило, работали. Почему же Конев не перенял хороший опыт?..
— Не нам учить командующего фронтом, — холодно отозвался радист. – «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Вы отвечаете за батальон, а Конев за целый фронт. К тому же, известно ли вам, товарищ капитан, кто в городе поддерживает наши танки?.. Уланы и жолнеры Армии Крайовой город зачищают.
Рот у Салманова так и открылся. И чем-то показался ему сейчас особист похожим на «фонбарона».
— Верно, товарищ… старшина, — немного смутился комбат. – Это я с досады…
— Время связи. Запрошу сводку, узнаем, что там на этот момент.
Радист надел шлемофон, недолго переговорил и сообщил:
— Город будет окончательно взят в кольцо примерно через час – два.
— Нам от такой сводки… — Целищев хватил кулаком по колену так, что поморщился от боли. — Над нами сиюминутная угроза висит! Немцы подбрасывают подкрепление, готовятся, вот-вот на штурм пойдут! И будет это последний и решительный, для нас неутешительный! Нет, нельзя больше ждать. Нельзя медлить…
Он вырвал из блокнота листок, протянул радисту, но тот отвёл его руку.
— Такое важное, ответственное сообщение должен передать командир батальона. Лично. – заявил радист и подал Целищеву шлемофон.
— Добро. Соединяйте… Я – Второй! Докладываю. Батальон находится в плотном окружении. Отбито семь атак. Боеприпасов практически нет. Восьмую атаку не выдержим. Вызываю огонь на себя! Батальон основательно окопался, потери будут минимальные. Прошу дать две волны артобстрела с интервалом в десять минут. Передаю данные…
Комбат медленно, чеканя каждое слово, каждую цифру, передал координаты, сдёрнул с головы шлемофон и вдруг широко улыбнулся:
— Ну, всё! Рубикон позади! Прудников опытный вычислитель – координаты верные. Теперь есть чего ждать.
Он схватил телефонную трубку.
— Командиров рот, командира артвзвода – на провод! Быстро!.. Все на месте?.. Слушайте приказ! Вызвал огонь на себя! Приготовьтесь – всем в укрытия! Будет две волны. После первой не высовываться – ждать вторую. Довести приказ до каждого солдата! Всё!
До побачения, — почему-то по-украински добавил он, положив трубку. – Пусть будет так. Если после первого артналёта фашисты поднимутся, второй их накроет8.
Целищев засунул блокнот в планшет, улёгся на спину, с наслаждением потянулся и расслабился.
— Недурно было бы и нам укрытия выкопать. Да разведчики земляных работ чураются, лопат не признают, касок тоже. А, сержант?
— Так нас, как волков, ноги кормят. Когда и зачем нам окапываться? Десяток гранат да цинка патронов лучше выручат, чем лопаты.
— И то верно. Учёных учить — только портить9.
… Со стороны Львова доносился сплошной, непрерывный гул. И перекрывая этот гул, из-за полосы кустарника, отделяющей КП от пленных, послышался голос Дьячкова:
— Вас ист дас?.. Понятно, но отойти не дам – нихт!.. Не можешь? Ну, лови сапог, дуй в него. Нихт ферштейн, балда? Шпрехен тебе, в сапог дуй! (Что это? – нельзя – не понимаешь – говорю).
Комбат от души рассмеялся:
— Салманов, о чём задумался?.. Иди, выручай товарища. Да пленных через «фонбарона» предупреди об артналёте, а то им не сапоги потребуются — штаны придётся стирать. Главное, скажи, что обстрел наш будет, наш, а то ещё разбегаться станут.
… И началось! Сначала заработали «катюши». Вой мин с грохотом разрывов стремительно приблизились к высоте, и вот словно ураган пронёсся по деревьям. Посыпались крупные и мелкие ветки, закружилась зелёная листва.
Салманов кинулся к толстому буку – всё какая ни то защита – всем телом прижался к земле. От рвущего душу воя стало жутко. Впервые он ощутил на себе мощь наших гвардейских миномётов. Не раз приводилось ему бывать под бомбёжкой и обстрелом, но прежние передряги нельзя было сравнить с происходящим теперь.
Он почувствовал, что внутри его что-то натянулось, до предела напряглось, и если сейчас не закричать, то произойдёт нечто такое, что гораздо страшнее, чем просто смерть. Крик, звериный вой, возможно, помог бы ослабить чудовищное напряжение, исторгнуть из себя какое-то дикое, животное чувство. Человеческой природе невмочь было выдержать этот леденящий кровь вой и грохот. Но закричать не успел – взрывная волна ударила в открытый рот, чуть не разорвав лёгкие, лишила дыхания и подняла в воздух. В полёте тугой воздух крутанул его распластанное тело и ударил животом о землю.
На какое-то время Салманов стал беспомощным – ни вздохнуть, не двинуться. Уши заложило. Мелькнула мысль о пленных. С большим усилием поднял голову и сначала обрадовался, увидев неподвижные спины, потом обомлел – в двух метрах от ближнего немца лежал автомат. Это сразу привело его в чувство.
«Мой ППС!.. И где Андрей?»
Странным показалось то, что немец не обращал на автомат никакого внимания. Его широко открытые глаза смотрели прямо на него. Под этим внимательным взглядом Салманов подобрался к автомату и быстро вернулся.
Немец, уже не молодой, без пилотки, с рыжеватыми косицами прилипших ко лбу волос, за это время, кажется, ни разу не моргнул.
— Чего уставился, фашист?.. Дрейфишь? – окликнул его Салманов, чтобы избавиться от чувства неловкости.
Немец решительно качнул головой:
— Ихь бин кайн фашист. Фашизмус ист шлехт, зэр шлехт. (Я не фашист. Фашизм это плохо, очень плохо).
Опираясь на локти, он сложил указательные пальцы крестом, чуть согнул их, как понял Салманов, изображая свастику, и кивнул на лежащего неподалёку офицера.
— Ишь ты, — усмехнулся Салманов. – А ты, значит, не при чём. Из-под палки воевал. Сколько ж вас таких, половинчатых? Воюете, пока жареный петух не клюнет… Как тебя – Курт, Ганс?
— Эрих.
— Андрей! Эй, ты где? – позвал Салманов Дьячкова, но не увидел его и не услышал.
Накатила вторая волна обстрела.
«Господи, спаси и сохрани!»
Один за другим проносились огненные шквалы. Тучи красноватой, будто кровью подкрашенной пыли не успевали оседать на землю.
Неподалёку, оглушив, ахнул ещё один тяжёлый снаряд. Чего только люди не придумают для уничтожения себе подобных…
Наступившее после артналёта безмолвие показалось Салманову неправдоподобным. «Неужели пронесло? И не оглох ли я?» — ещё не смея радоваться, подумал он, пальцами прочищая уши. Поднялся на ноги и взглядом поискал Дьячкова.
«Где же он?». Тревога опалила только что отпустившее сердце.
— Андрей! – закричал он осипшим голосом. – Андрей!
— Здесь я…
Из-за куста на другом краю поляны, шатаясь, вышел Дьячков. Остановился, с трудом выпрямился.
— Живой Андрюха! – Салманов проскочил между пленных, очумело трясущих головами, и крепко сдавил друга руками.
— Полегче, Митя, — простонал Дьячков. – Голова як у вола…
— А ну, дай глянуть, — Салманов быстро осмотрел, ощупал его голову. – Крови нет, слышишь хорошо – подконтузило малость. Это быстро пройдёт. Живём, Андрюха!.. А как там наши?.. Подожди, я к комбату!
Проломившись напрямую сквозь заросли орешника, Салманов сбежал в ложбинку.
Радист стягивал заброшенную на чахлый граб антенну, а Целищев, притопывая ногой, кричал в телефонную трубку:
— Всем к шоссе! Раненых, убитых туда же! Трофейное оружие оставить на месте! Всё, до встречи!
Он снял фуражку, платком вытер со лба пот и ещё каким-то отстранённым взглядом посмотрел на Салманова, будто не узнавая его.
— Товарищ комбат… — начал было Салманов.
— А, разведчик! – улыбнулся Целищев. – Жив-здоров? Вот и ладненько. Молодец! Благодарю за службу!
Салманов смутился и вместо того, чтобы ответить как положено, пожимая плечами, забормотал:
— Да я, это… ну, боеприпасы подносил, пленных стерёг…
— А кто нащупал проход к этой высоте? Кто провёл батальон?.. Разведчики! Всех к «Славе» представлю!.. Наши танки уже на подходе, — добавил он уже спокойнее. – Следом полевые кухни и лазарет. Всё, конец – делу венец! Львовская группировка в котле! 10
— Куда пленных, товарищ комбат?
— К дороге, куда же ещё? Да обуться им дай, а то обезножеют… «А ты в сапог дуй!». Ну, отпетые!..
Тут до Салманова окончательно дошло, что после такой, заказанной Целищевым «бани» окружавшие их фашисты понесли такие потери и были так подавлены, что не собирались ни наступать, ни сопротивляться.
… Множество воронок обезобразили холм. Повсюду, мешая проходу, валялись поваленные деревья, срубленные осколками верхушки, сучья. У подножия высоты из окопов и траншей словно призраки выбирались солдаты. Отряхивались, перекликались, делились табаком и шутили. Фронтовая жизнь входила в привычную военно-мирную колею. Опасность миновала, и можно было пользоваться передышкой. Надолго ли — об этом не думалось.
Куда-то деловитой рысцой пробежала санитарная собака с сумками на боках. Послышалось вообще что-то совсем странное, невоенное: «Мужики! А лосёнок-то отсочал, на ноги встал!».
К шоссе подтягивались солдаты, сопровождая нестройные цепочки растерянных, всё ещё не пришедших в себя немцев. Они без понуканий сами сбивались в серо-зелёную толпу. Среди своих и в неволе дышится легче.
Санинструкторы бинтовали раненых, меняли наспех, поверх одежды намотанные повязки. Хлопотали возле своих раненых немецкие санитары.
— Где же наши?.. Наши где? – растерянно озираясь по сторонам, бубнил Дьячков. – Мить, никого не видать!
— Не паникуй! – оборвал его Салманов. – Сейчас я…
Он выхватил из кармана гармошку, поднёс к губам. Далеко окрест разнеслись задорные звуки «мотани».
Вскоре, волоча за руку маленького узбека, примчался Мотин.
— Митюха! Андрей! – Мотин разразился радостными матюгами. – Живы! Ну, щас, б…, мы заделаем!
Он подыскал местечко поровнее, ловко сошлёпал ладонями по коленям и сверкающим голенищам.
— А ну, поэт, выдай что-нибудь новенькое!
Дьячков сморщил нос, прищёлкнул пальцами и пропел:

Мы фашистов в рот толкали
И нисколько не устали,
Вот попляшем, попоём
И опять толкать пойдём!

К разведчикам стали подходить зрители.
— Эх-ха! — Мотин, часто перебирая ногами, гоголем прошёлся по кругу. – Ошна, кеттык за мной! Пляши, чудо бухарское! Эх, Васи Цыганка с аккордеоном нету, мы б такой фужер устроили!
Улыбаясь до ушей, узбек принялся притопывать и подпрыгивать, по-восточному подёргивая плечами и поводя руками.
— Давай-давай! – подбадривал его Мотин. – Копать тебя научили и плясать научим!.. Гляди!..
Он ударился вприсядку, подскочил к гармонисту и заголосил:

Сидит Гитлер на берёзе,
А берёза гнётся.
Посмотри, товарищ Сталин,
Как он на…….

Громкий смех, а за ним окрик:
— Эй, отпетые! Глубоко не зарывайтесь!
— Майор. Особист, — буркнул Дьячков Мотину. – Меняй пластинку. – И оттянув в стороны карманы галифе, чтобы брюки походили на юбку, пританцовывая и с вызовом поглядывая на особиста, тонким голосом пропел:

Выйду, выйду на шашу,
Затанцую, запляшу.
Лейтенанта присушила
И майора присушу!

— Суда, ребяты! Отпетые пляшут!
Отовсюду, сзывая товарищей, к разведчикам подходили солдаты. Появились Правдин с Мальцевым, но в пляс не пошли. Лёнчика с ними не было. На вопросительный взгляд Салманова знаками дали понять, чтобы он продолжал играть. Такие же знаки Правдин подал Мотину и Дьячкову.
Дьячков понимающе кивнул, приплясывая, приблизился к Кочеткову и подёргал его за ремень.
Полюбила лейтенанта,
А майор мне говорит:
«У меня ремень пошире,
Босоножки можно сшить!»

От старшего лейтенанта с озорной улыбкой он направился было к особисту, но Мотин придержал его. Подбоченясь, выставил напоказ свой сияющий сапог и, тыча пальцем на покрытые пылью сапоги «зазнобы», выдал:

Моя милка ходит чисто,
Аж ботиночки блестят,
В пипе черви завелися,
В попе суслики свистят!

Вновь раздался хохот, захлопали ладоши.
Будто заразившись от разведчиков задором, в круг вступали всё новые танцоры. Круг расширялся. Плясали с каким-то весёлым ожесточением; без передышки сыпались забористые, с солью и перцем, частушки.
Вблизи, чуть повыше, сгрудились пленные немцы. С изумлением смотрели они на этих странных, непостижимых для тевтонского склада ума русских. Ничего подобного они и представить себе не могли. Сами, без всякого принуждения, передавали в круг фляжки со шнапсом.
В сторонке стоял утративший спесь «фонбарон», держась за спадающие брюки. Никто не одолжил ему ремень – то ли не захотел, то ли побоялся.
Салманов, устав играть, взмахнул гармошкой:
— Братцы! Что я – рыжий?.. Кто подменит?
Солдаты только смущённо переглядывались.
— Да что вы – опупели? – обиделся Салманов. – Так уж никто не умеет?
— Гебен зи мир! Битте! (Дайте мне! Пожалуйста!).
Из толпы пленных выбрался один немец.
— Эрих? — недоверчиво взглянул на него Салманов. – А сможешь?
Сначала немец проиграл мелодию тихонько, «спотыкаясь», но быстро освоился и заиграл громко, уверенно.
— Дуй, Эрих! Годится!
… Растолкав по обочинам немецкую технику, подошли и замедлили ход родные «тридцатьчетвёрки». Привлечённые необычным зрелищем, высунулись из люков танкисты.
— Эгей, копчёные! – замахал им Мотин. – Сыпь фрицам соли на хвост!.. Даёшь Карпаты!
Рванулась вперёд стальная лавина по дороге на Стрый, скрылась за холмами Галиции.
А над израненной непокорённой высотой всё звучал гимн победителей – простая русская «мотаня».

Вместо эпилога

Последней стала эта высота для Лёнчика Сименко. Оборвалась на ней жизнь добрейшего, простодушного и очень брезгливого парня.
Осталась неизвестной судьба неугомонного Мотина – щёголя и плясуна, неравнодушного к прекрасному полу; а также как сложилась жизнь серьёзного, рассудительного Мальцева.
Лишь через 36 лет после окончания войны встретились остальные разведчики.
Митрофан Лаврентьевич Салманов, встретив День Победы под Прагой, посвятил службе в Вооружённых Силах ещё 22 года своей жизни. Пользовался большим уважением у командиров и подчинённых. Последнее время жил в том же посёлочке, откуда восемнадцатилетним парнем ушёл на защиту Родины.
Командир взвода Иван Васильевич Телега, бывший партизан, любитель техники, по причине тяжёлого ранения применил в гражданской жизни другие черты своего характера: упорство в достижении цели, принципиальность и справедливость. Став инвалидом, без ноги, сразу же поступил в институт и 19 лет работал в областном суде (из них 5 лет возглавлял его), потом более 20 лет был главным арбитром Хмельницкого обларбитража.
А вот Ареольд Павлович Дьячков, шутник и балагур, которого друзья называли Андреем, всю жизнь тяготевший к писанию стихов и песен, проявил себя как хороший мастеровой. Лирик в нём хорошо уживался с физиком. До 1950-го года служил в армии, после демобилизации строил автомобильную дорогу Киев – Одесса, затем стал первоцелинником и 4 года был бригадиром трактористов в совхозе им. Жданова Кокчетавской области, который посетил Л.И.Брежнев и писал о нём в своём бестселлере «Целина». Лицезрел его там и Дьячков. После этого до выхода на пенсию работал мастером в кузнечном цехе завода «Красный техник» в г. Вознесенске Николаевской области.
Заместитель Телеги, а после его ранения командир взвода Михаил Васильевич Правдин вскоре после завершения Львовско-Сандомирской операции, получив ранение, тоже расстался со своими друзьями. Окончив институт, занимался финансово- хозяйственной деятельностью, был на ответственных руководящих постах в г. Чебоксары.
Василий Федотович Мясников – адъютант командира полка, командир взвода ПТР, после демобилизации жил в Воронеже, трудился на авиационном заводе.
Второй полный кавалер ордена Славы из взвода разведчиков Иван Порфирьевич Гаршин жил и работал в г. Липецке, в 1994 году переехал в Челябинск.
Комбат – два, Андрей Павлович Целищев после Победы продолжал служить. Сначала за рубежом, затем в штабе Прикарпатского военного округа. Когда дали о себе знать ранения и контузия, вышел в отставку и остался жить в Львове. Так самый «путаный в мире город» стал его второй родиной.
А древний город помолодел, широко раздвинув довоенные границы. Холм, на котором батальон сражался и вышел победителем, застроен; стоят там жилые дома Радянского района, а в школе № 83 был организован музей 38-й армии.
27 июля 2014-го года у города знаменательное событие – 70-летие со дня его освобождения от немецко-фашистских захватчиков.
Бывшие разведчики встречались в Киеве, Виннице, Баре, Липовце, Львове – городах, в сражениях за которые они участвовали. Встречи эти были для них большими праздниками. На них приезжали другие разведчики их взвода, комбат, командир и начальник штаба полка, начальник «Смерша», редактор дивизионной газеты «Вперёд», в которой часто появлялись заметки о работе разведчиков, а также председатель Совета ветеранов 211-й дивизии, бывший в составе её разведроты Н.В.Александров и приложивший немало усилий в розыске рассеянных по стране разведчиков.
А в Киеве пожилые ветераны подтвердили репутацию отпетых.
Выдержка из письма А.П.Дьячкова.
«Хоть это была война, но молодость брала своё. А Митя Салманов очень хорошо играл на немецкой гармошке, и один раз она его спасла в бою. Пуля шла ему в грудь, но ударившись о губную гармошку, которая была в кармане немецкого френча, а мы почти все ходили в немецкой форме, она срикошетила и отбила кусок от этого инструмента, и Митя остался живой. И вот встречаясь в г. Киеве на 40-летие его освобождения, мы со Шматовым повторили эту пляску – «цыганочку». Это был триумф».
(М.С.Шматов стал командиром взвода после ранения Правдина, и сам в январе 1945 года был тяжело ранен, проживал в г. Электросталь под Москвой).
Бывшие разведчики переписывались, приезжали в гости. Смертельно опасная работа так сблизила их, что стали они ближе самых близких родственников, и с годами память о совместно пережитом не ослабевала. Нет ничего прочнее фронтового братства.

«Пронеслось много лет, мы с тобой старики,
Взрослыми стали и дети, и внуки,
Но всегда ты со мною, мой друг дорогой,
Наша память сильнее разлуки», —

такие незамысловатые, от души идущие стихи посылал А.П.Дьячков своим побратимам.

ПРИМЕЧАНИЯ

1
«Но почему, почему вы плясали?» — допытывался у Салманова автор. – «Да сколько ж можно было терпеть? Сидим как суслики, до темноты к своим не выбраться, а они долбят и долбят, долбят и долбят…».
2
«Водителя и пулемётчика убили, а офицеру удалось сбежать. Стреканул как заяц. Только фуражка на сиденье осталась». — Из воспоминаний А.П.Дьячкова.

3
«Десятка полтора кавалеристов снизали», — вспоминал Салманов. – «А как вы узнали, что это были кавалеристы?». — «Сёдла возле крыльца лежали, а за сараями у них коновязь была. Лошади после стрельбы ржали».
4
Заметка из фронтовой газеты «Красная звезда».

ДЕРЗОСТЬ РАЗВЕДЧИКОВ

Тёмной ночью Иван Телега с группой разведчиков проник в тыл врага. Они обнаружили двух немецких унтер-офицеров, охраняющих штаб. Немецкие часовые, ничего не подозревая, непрерывно ходили вокруг дома, изредка перекликаясь. Наши разведчики подошли к ним вплотную. По сигналу Телеги оба часовых были без шума сняты.
Проникнув в штаб, разведчики никого не обнаружили. Советские воины захватили важные документы и стали возвращаться в своё подразделение. На обратном пути они обнаружили артиллерийскую батарею противника. Она была тщательно замаскирована, но разведчики быстро узнали расположение орудий.
Сержант Иван Телега принял решение обстрелять немецких артиллеристов. Разведчики взяли фашистских артиллеристов в полукольцо.
Грянули выстрелы. Длинные автоматные очереди разрезали воздух.
Немцы решили, что они окружены, бросили орудия и разбежались.
Своим дерзким подвигом разведчики проложили путь нашей наступающей пехоте.
Иван Телега награждён орденом «Красная Звезда».
А.Нижегородцев
5

Неприязнь к автомату ППШ сохранилась у Салманова до конца жизни. Так подействовала на него нелепая, бессмысленная смерть друга.

6

В этой концлагерной «больнице» 10 октября 1942 года скончался от туберкулёза солдат Кузьма Сергеев, пленный под № 1460, мой родной дядя. Многие умирали также от истощения и дизентерии. В основном это были русские солдаты, но значится в большом списке и ферганский узбек — немецкий служащий. (Л.С.)

7

При штурме Берлина Георгий Константинович Жуков танки уже не жалел. Потери были немалые, но цель оправдывала средства. А вот в каких академиях учились высокомудрые стратеги, которые в недавнем прошлом почти на верную гибель послали танки в город Грозный, снабдив танкистов туристическими картами?..

8

. «Стояли насмерть здесь ребята,
Была дорога на замке,
В бою увидел я комбата –
Писал он что-то на листке.

И разнеслись по батальону
Набатом строгие слова:
«Снарядов нет и нет патронов,
Огонь я вызвал на себя», —
напишет в заветной тетрадке Дьячков.
Из воспоминаний А.П.Целищева.
«Благодаря тому, что батальон хорошо подготовился к отражению врагов, урон оказался не очень значительным. Было потеряно 20 – 25 человек, выведены из строя 2 орудия». По свидетельству разведчиков потерь было намного больше.

9

М.Л.Салманов, который участвовал в освобождении Польши и Чехословакии, рассказывал, что чехи из корпуса Людвика Свободы вообще не окапывались, традиция, что ли, у них такая. А поляки из Армии Крайовой будто проявляли просто чудеса храбрости: на лошадях, с гранатами, саблями и песней «Еще Польска не сгинела», бросались атаковать немецкие танки.
Кстати, Людвик Свобода сначала командовал 1-м Чехословацким отдельным батальоном, который отличился в сражении под Харьковым и был награждён орденом Ленина, а командир 1-й роты Отакар Ярош стал первым иностранным Героем Советского Союза. Летом 1943 года на основе батальона Свободы на родине Салманова, в Воронежской области, была сформирована бригада, впоследствии преобразованная в корпус, освобождавший вместе с нашей 211-й стрелковой дивизией Украину. И Героем Советского Союза Свобода стал на год раньше Брежнева.
10

Комбат сдержал своё слово: все разведчики были награждены орденами Славы, а 894-й полк, в который входил батальон Целищева, был награждён орденом Богдана Хмельницкого и получил почётное наименование – Львовский.

О СЛОВАХ И СЛАВЕ

Пожалуй, лишь до убийства Каином брата была на земле мирная жизнь. История всех народов связана с войнами. Не избежала этой участи и многострадальная Украина. Правобережные (от Днепра) её территории после монголо-татарского нашествия долгое время находились под властью Литвы, Польши, Австрии, Венгрии, Румынии, Чехословакии. Только в конце 18-го века они воссоединились с Россией, и то вошли в её состав не полностью. Часть областей, в том числе и Львовская, с 14-го века до 1772 года были польскими владениями, затем австрийскими, в 1918 году снова стали польскими, и в УССР вошли в 1939 году. А Закарпатская Украина присоединилась к УССР уже в 1945-м.
Население западных областей в большинстве своём состояло из поляков. В результате религия проживающих там украинцев сделала крен от православия к католицизму. Претерпел значительные изменения и их язык. Он сильно полонизировался, и чтобы очистить его от польского, во второй половине 19-го века Российское правительство дважды принимало не очень популярные меры – издавало указы о запрещении украинского языка в печатных изданиях.
А город Львов известен уже с 1256 года. Основал его как крепость Даниил, король Галиции, которая называлась Русью. По праву Львов считается городом – музеем Украины. Называют его и маленькой Веной.
В 1572 году прибыл в него дьякон Иван Фёдоров, сбежавший от московских преследований. В Москве его обвинили в ереси, так как первую книгу «Апостол» он напечатал со списка, в котором были ошибки и описки. В Львове он основал типографию и напечатал новое издание «Апостола» и первый славянский «Букварь».
В 1661 году в городе был организован университет – на 173 года раньше Киевского и на 114 раньше МГУ.
Постоянная борьба с захватчиками дала городу девиз «Всегда верен!». Неоднократно он выдерживал осады. Дважды безуспешно осаждал его и Богдан Хмельницкий. То ли с целью освобождения, то ли грабежа – трудно сказать. Мнения историков расходятся.
Но самую большую трагедию пережил Львов в двадцатом веке. До 2-й мировой войны треть населения города составляли евреи. Их было более ста тысяч человек. Почти все они были уничтожены. После его освобождения осталось около 300 евреев, которым удалось скрыться. Убивали не только евреев, но и русских, украинцев. Жертв было нисколько не меньше, чем в злосчастном Бабьем Яру под Киевом.
Больше всех в Западной Украине пострадали всё же евреи. При освобождении Восточной Галиции в 1944 году их осталось в живых 10-12 тысяч, что составляло около 2 % от всех евреев, оказавшихся там во время оккупации. Из восточных областей большинство евреев советское правительство успело эвакуировать.
Всю свою историю вела Украина войны. С южными соседями – татарами и турками, «благодаря» им и стало сало как бы национальным продуктом. Воевала с западными и с северными странами. Непростыми были отношения и с Россией.
Так, в 1590 году черкасские казаки разорили и дотла сожгли русский город-крепость Воронеж. А сын Богдана Хмельницкого не пошёл по стопам отца – всего через 3 года после его смерти и 6 лет после Переяславской Рады (1654 г.) разорвал союз с Россией, подписав договор с Польшей. Только в результате народного восстания он отказался от гетманства и перешёл на сторону Османской империи.
Гетман Мазепа тоже стремился к отделению Левобережной Украины от России, перешёл на сторону шведов и в 1709 году после Полтавского сражения бежал вместе с шведским королём в турецкую крепость Бендеры.
В войнах и внутренних раздорах вырабатывались различные характеры украинцев. Нет ничего удивительного в том, что на проживающих в западных областях отразилось многовековое влияние Польши. Не оттуда ли в их характере мятежный дух, гонор, национальные амбиции, стремление к самостийности, во всех своих бедах винить врагов, зачастую мнимых? Как говорится, с кем поведёшься…
В Смутное время в борьбе за русский престол Польша играла значительную роль. Вместе с поляками воевали украинцы, коренные русские и даже враждебно настроенные к русскому правительству донские казаки. В 1613 году большой отряд Ивана Заруцского, который не поддержал князя Пожарского, вторгся в южные пределы России и был разбит лишь под самым Воронежем. Интересно, что в его отряде находилась Марина Мнишек, в 1606 году венчанная на царство Патриархом Московским и свергнутая с престола вместе с самозванцем Отрепьевым. Не повезло ей и с мелкотравчатым авантюристом, выдвигавшим на русский трон её сына.
И разделам-то подвергалась Польша, в которых принимала участие Россия, и внутри страны постоянно кипели страсти – война за наследство, распри между ясновельможными панами, смуты, восстания. Тем не менее, как птица Феникс, снова она возрождалась как сильное государство. Недаром сами поляки с усмешкой говорят: «Польша раздорами сильна». А в России, отвечая на вопрос, как дела, могут пошутить: «Как в Польше. У кого он больше, тот и пан».
Удивительно только, как поразительная смелость, самоотверженность поляков могут порой сочетаться с беспримерной трусостью. Некоторые историки, зарубежные и отечественные, упрекают Россию за то, что в 1939 году Сталин с Гитлером поделили Польшу. Но ведь 1 сентября, в первый день Второй мировой войны, президент Польши Игнацы Мосьцицкий бежал из Варшавы как крыса с тонущего корабля. Вслед за ним сбежало в Люблин и всё правительство, а 16-го числа, бросив на произвол судьбы свой народ, всё руководство драпануло от немцев за тридевять земель, в Румынию. Что ж, Сталину надо было ждать, пока Гитлер захватит всю Польшу? Он поступил иначе. 17-го сентября Красная Армия перешла границу и взяла под защиту часть страны, входившую до 1917 года в состав России, населённую преимущественно украинцами и белорусами. Это после гражданской войны, пользуясь слабостью большевистской России, Польша урвала у неё эти земли. Хорошо бы дать народу возможность самому решать свою судьбу, да кто же даст ему такую возможность? Что написано штыком, то дипломаты с великим трудом исправляют.
А восточные и южные области Украины, в отличие от западных, сблизились с Россией. Гоголевские запорожцы, считавшие себя русскими, были ляхам непримиримыми врагами, хотя кое-что и переняли у них: обращались к товарищам не иначе как паны, панове, братове-панове. Население этих областей смешалось с русскими, кацапами. И великороссы никогда не попрекали за причинённые обиды хохлов. Более того, в юго-западных областях России – Курской, Белгородской, Воронежской, Ростовской, в Краснодарском крае и сейчас проживает немало выходцев из Украины, начавших селиться на вольных землях ещё в 17 веке. И отличаются они от русских только каким-то «гибридным», русско-украинским диалектом. Например, чтобы узнать который час, спросят: «Скильки часив?», тогда как по-украински надо сказать: «Котра годына?». Кстати, слово хохлы, которым называют украинцев, вовсе необидное. Чубатый, хохлатый – что ж тут такого? Такое прозвище дали им в стародавние времена, когда на темени выбритой головы они оставляли длинный чуб.

А наш великий, могучий — богат и разнообразен до изумления. Житель Воронежа недоумённо пожмёт плечами, если курянин предложит ему скричать песню. «Как, — скажет он, — песню можно скричать? Кричать – значит орать, вопить, а ещё – реветь, плакать. Песни поют, песни играют». И это при том, что живут они в соседних областях.
А в замечательном далевом словаре, как ни странно, нет таких общепринятых слов, как песня, венец, белуга, отпетые. Список можно продолжить. Что ж, «нельзя объять необъятное». Зато в 10-м издании словаря В.И.Даля, человека несомненно русского, хоть в его жилах не было и капли русской крови, советские лингвисты почему-то изъяли слово жид, которое употребляли многие классики отечественной литературы, и которым хорошие евреи называли плохих. А на реке Стрый уже 950 лет стоит город Жидачов, основанный ещё раньше Львова, и название его никого не смущает.
Но слова москаль и кацап из словаря не исключили. Кацап-то довольно безобидное слово. По мнению бритых украинцев бородатые русские походили на козлов (цап по-украински – козёл), но слово москаль, взятое из польского языка, уничижительное, даже оскорбительное прозвище русских. «Москаля везть» — врать (Гоголь). «Кто идёт? Чорт! Ладно, абы не москаль» (Даль).
Двойные стандарты применяются с незапамятных времён. Ещё в Древнем Риме говорили: «Квод лицет Йови, нон лицет бови» (Что позволено Юпитеру, не позволено быку). Но редакторы советских энциклопедических изданий (БСЭ, СЭС) под мудрым руководством приняли поистине соломоново решение: не включили в них такие слова, как балда, дурак, негодяй, и другие подобные этим. Очевидно, решили, что не место таким словам в нашем лексиконе, поскольку Моральный кодекс строителя коммунизма предписывает нравственную чистоту и взаимное уважение. «Человек человеку друг, товарищ и брат»…
Что ж, свет с Запада уже не брезжит через единственное окошко: окна давно прорублены и двери настежь распахнуты – хоть святых выноси. Добро пожаловать вольнодумию: сатанинским сектам, поп-масс-культуре, порнографии, проституции, лесбиянству и мужеложству, однополым бракам. Опера и «мотаня» — архаизмы, Пушкина – за борт, не место им в нашем просвещённом обществе. Зато на фоне сексуальной революции потускнели такие понятия как долг, честь, совесть, целомудрие.
Не очень уже удивляет и возмущает уничтожение крестов, осквернение христианских могил, ритуальные убийства. Воспринимается это уже как простое хулиганство. А как отнеслась Церковь и всё общество к пляске современных саломий в главном Российском православном храме?.. То-то позлорадствовали приверженцы других конфессий. Не трудно представить, что было бы с этими свободолюбивыми девицами, устрой они такую вакханалию в любой синагоге или мечети. (Невольно вспоминается участь несчастного А.С.Грибоедова).
Хорошее изречение приводит В.И.Даль: «Слово слову рознь: Словом Господь мир создал, словом Иуда предал Христа».
Слава — до чего же удивительное слово. Оно имеет двойной, диаметрально противоположный смысл. Казалось бы, родственное, происходящее от одного корня, слово «славить» означает прославлять, воздавать хвалу, а «ославить» – опорочить, обесславить. И самую худую, дурную славу стяжают те, кто славословит самих себя. Это называется гордыней.
Гордыня – первый смертный грех, и возник он в доисторические времена, до сотворения видимого мира и первого человека. Сатана, совершенное Божье создание, возгордился, позавидовал могуществу своего Творца, захотел стать равным Ему и поднял восстание. Даже будучи низринутым в преисподнюю, он и там остался одержим жаждой власти. Об этом лучше всех написал, пожалуй, Джон Мильтон в величественной поэме «Потерянный рай». Едва оправившись от сокрушительного поражения, горя жаждой реванша, Сатана укрепляет дух своего верного соратника Вельзевула словами (цитирую по памяти):

По крайней мере здесь свободны будем мы,
Здесь Всевышний чертогов не возвёл,
И нас он не изгонит. Здесь править будем мы,
И хоть в аду, но всё же править стоит,
Ибо лучше царить в аду, чем быть рабом на небе.

Этот первородный грех – нарушив единственный запрет, отказавшись по своей воле, дарованной Всевышним, от Добра и оказаться во власти Зла — Князь мира сего через Еву и Адама внедрил в наш мир. Такова была его месть Богу и человечеству. Гордыня, зависть, болезненное стремление повелевать, которое психиатры называют комплексом власти, господствуют в мире с тех давних пор.
«Слова у нас до важного самого, в привычку входят, ветшают как платье», — писал, воспевая партию Ленина, Маяковский. Не сияет уже «величественнейшее» слово партия. Утратило, потеряло былой блеск и слово героизм. Перестали присваивать звание: «город-герой». «Город воинской славы» — скромнее и точнее.
.Кто с почтением вспомнит сейчас «вдохновителя великих побед народа» четырежды Героя Советского Союза и Героя Соцтруда Л.И.Брежнева? Не скупился «бровеносец» на награды. В 1970 году присвоил звание Героя Социалистического Труда Алексею Стаханову, который установил рекорд по добыче угля ещё в 1935 году. Это какие же условия надо создать и какими весами пользоваться, чтобы шахтёр в 14 раз перевыполнил норму выработки? Воистину: «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой». Вспомнил, оценил Брежнев этот «подвиг». И о себе, «дорогом Ильиче», не забывал.
К разведчикам 894-го полка слово герои никак не подходит. О каком героизме можно говорить, когда эти молодые парни считали своим долгом выполнять то, что было необходимо? Они просто выполняли свою обязанность, твёрдо зная – за что воюют, и совсем не нуждались ни в каких идейных руководителях вроде Л.И.Брежнева и И.Г.Эренбурга. Сами героями они себя никогда не считали – ни тогда, ни в мирной жизни.
Выдержка из письма командира взвода разведчиков И.В.Телеги: «Захватили разведчики у немцев бронетранспортёр и приехали на нём к штабу полка. Нас обстреляли свои из-за фашистских знаков на кузове. Мы вынуждены были выбросить белый флаг – разорвали рубашку. Долго ещё мы ездили на этой машине, закрасив кресты. Я участвовал в этой операции. Все мы были награждены орденами Славы».
А земляк Салманова, В.Ф.Мясников, бывший в то время адъютантом командира полка, рассказал, как начальник штаба Криворучко начал было ворчать, что разведчики слишком вольно себя ведут: форму одежды не соблюдают; замполит на них жалуется – от занятий отлынивают, вопросы каверзные задают; с офицерами как с равными себе разговаривают. И вот до чего докатились – немецкий БТР прямо к штабу пригнали. Совсем разбаловались. Но командир вспылил: «Да такой дисциплины, как у них, негде в полку нет! Все задания не за страх, а за совесть выполняют! Им почти всем по восемнадцать – двадцать лет, а они глаза наши, уши да ещё острое жало! Другим солдатам этим мальчикам в задницу плюнуть не достать!» Велел позвать Телегу. Дверь была закрыта, было только слышно, как Федорченко сердито ворчал. Вышел Иван смущённый, но улыбаясь, а одно ухо было такое, хоть прикуривай от него. Сказал, чтобы прислал командира взвода охраны. С тем разговор был ещё короче – бледный выскочил, В руке лычки от погон.
«И я участвовал в этой операции», — пишет Иван Васильевич. Так вот – скромненько. А ведь был организатором и главным исполнителем операции, которую и затёртым словом подвиг опять-таки нельзя назвать.
Из воспоминаний А.П.Дьячкова.
«Много можно рассказать о наших делах. Ведь мы были тружениками фронта и выходили на свою работу так, как многие из нас ходят и сейчас на мирную работу».
А М.Л.Салманов надевал пиджак с регалиями только в День Победы и выходил не на демонстрацию; шёл к близкой от его дома братской могиле, в которой покоятся останки ста с лишним солдат, умерших от ран в окрестных госпиталях.
И рука с трудом поднимается написать, что племянник Митрофана Лаврентьевича сказал о нём: «Да говорят, он писарем в штабе был, под крылом у начальства, вот его и награждали».
Такими вот – исключительно скромными, не требующими к себе внимания, почестей, благ, были разведчики и на «гражданке». Достойно прошли они свой жизненный путь.
Им, внесшим скромный, но неоценимый вклад в победу над чумой ХХ века, гитлеровским фашизмом – низкий поклон, вечная память и неувядаемая слава.

«Никто не забыт и ничто не забыто»
«Война не закончена, пока не похоронен последний погибший солдат»

Вещие, святые, золотые слова. Но и они, к сожалению, потускнели. Почти 70 лет прошло после окончания Великой Отечественной, а как пожали мы плоды великой победы, как славно заботимся об оставшихся в живых ветеранах?.. Немного их и осталось. А ведь они, ровесники Салманова и его друзей, продолжали служить защите Отечества, не покладая рук, восстанавливали города и сёла, строили развитой социализм и коммунизм – воссоздавали мощь державы. Почему же не все они до сих пор живут в нормальных условиях, а утешаем мы их тем, что бесплатно поставим на их могилах памятники? Помирайте спокойно, а к трудностям вам не привыкать, не такие пережили. Когда сбудется давнее обещание:

Мы тебе колхозом дом построим,
Чтобы было видно по всему, —
Здесь живёт семья российского героя,
Грудью заслонившего страну.

И долгострой же у нас, однако… Обидно ветеранам, не за себя – за державу обидно. Есть и такие старики, о которых некому позаботиться. Где они – тимуровцы? Яко и не было пионерской организации имени Ленина – выплеснули вместе с водой и ребёнка. Зачем надо было избавляться от неё? Произвели же замену красного флага на триколор, почему бы и красный галстук не заменить «бесиком»? Этот вопрос можно отнести и к комсомолу. Ведь политизированы эти организации были, надо признать, формально, зато в воспитании молодёжи играли существенную роль.
А паспорта колхозникам начали выдавать в 1974-м году, закончили в 1981-м. Сбылась, наконец, их мечта, освободили от советского крепостного права. Но потом и колхозы с совхозами развалили, хоть они худо-бедно, а кормили страну и не только свою – другие страны подкармливали. Земля кормилица стала бурьяном зарастать, продаваться, покупаться.
Много чего было и другого. Пользуясь любимым выражением Генсека и президента Союза М.С.Горбачёва — процесс пошёл. «Есть у революции начало, нет у революции конца». Прошли дефолт и «прихватизация», после чего старики утратили свои «гробовые» сбережения, и досталось всем сёстрам по серьгам: кому виллы, кому вилы. И был референдум, показавший, что значительное большинство всех народов Союза за его сохранение. Но вот состоялась знаменательная встреча в Беловежской Пуще, и триумвират славянских президентов решил: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…». А затем в одночасье оказались свободные от коммунистической диктатуры республики перед множеством трудноразрешимых проблем. Проблем для политиков, хоть никто из них без работы не остался; реальные трудности приходится, как всегда, преодолевать простому народу. Не зря, наверно, говорят, что русские сами придумывают трудности, чтобы потом героически их преодолевать. (Кстати, в тексте «Интернационала», написанного коммунарам Эженом Потье, не было слов о разрушении старого мира до основания. Это «ноу-хау» коммуниста Аркадия Яковлевича Коца).
И вот в Российской Федерации наступила новая экономическая политика. Политика с теми же, по-существу, принципами, что были и в 20-30-е годы прошлого столетия, в период перехода от капитализма к социализму, только с большим размахом.
Как грибы после дождя появились негосударственные банки, предприятия, АО, особые экономические зоны, управляющие и страховые компании, продавцы и перепродавцы…
Рыночная экономика, свобода предпринимательства, многообразие форм собственности – эти атрибуты капитализма хороши в принципе, хороши при условии, если путь к цивилизации, к рыночной экономике будет лежать через честное партнёрство государства, предпринимателей и народа. Но придти к такому партнёрству, создать сплочённое общество – сверхзадача. И не экономика является базисом общества. Эта гипотеза со всей очевидностью себя не оправдала, а духовное единство. Так считают многие здравомыслящие политики, так считал и выдворенный из России идейный противник марксизма и коммунизма религиозный философ Н.А.Бердяев: «Вся экономическая жизнь человечества имеет духовный базис, духовную основу».
С экрана телевизора один видный политик заявил: «Если в России будут богатые люди, то они станут помогать бедным». Его устами да мёд пить, только знают бедные – сытый голодного не разумеет, и только курица от себя гребёт. Утешает то, что курица, поедая лучшее, отгребает навоз, в котором остаются зёрнышки и червячки для тех, кто не имеет столь сильных лап.
С голоду у нас никто не умирает, но и то, что личные автомобили заполонили улицы и дворы, а в магазинах изобилие товаров, ещё не показатель хорошей жизни. По её уровню Россия стоит где-то на 60-м месте в мире, а по здравоохранению – ниже сотого.
По данным официальной статистики, прожиточный уровень наших пенсионеров составляет 5300 рублей в месяц. Но ещё Марк Твен утверждал, что есть три вида лжи: ложь, наглая ложь и статистика. Дайте-ка бывшему депутату такую пенсию, сможет ли он хотя бы заплатить за квартиру?.. Средняя пенсия у нас более 11 тысяч рублей, но если средняя температура по больнице нормальная, то это не значит, что все пациенты здоровы. И если сложить пенсию чиновника с пенсией учителя и разделить на два, выйдет, что среднему пенсионеру у нас совсем неплохо живётся. А вот что пишет профессор МГУ А.Н.Антонов: «По продолжительности жизни женщин Россия занимает 91-е место в мире, мужчин – 136-е. Доходы 10% самой богатой части населения в сто с лишним раз превосходят доходы приблизительно 70% той части, которая объединяет бедных и нищих. И лишь 20% населения приходится на средний класс». Так вот — у кого щи постны, а у кого жемчуг мелок.
Что бы там не говорили с высоких трибун, а всё же нарушилась в жизни народа далеко не совершенная стабильность. Нет твёрдой уверенности в завтрашнем дне. При советской власти каждый гражданин знал, сколько в следующем месяце он будет платить за газ, воду и прочие блага цивилизации. Не ходил по магазинам, отыскивая более дешёвые продукты и промтовары. Был уверен, что пусть не скоро, но бесплатно получит от государства квартиру, так же бесплатно будет учиться в ВУЗе, окончив его, не останется без работы. Бесплатно ему при необходимости сделают операцию, а больные старики не отнесут значительную часть пенсии в аптеки за настоящие и поддельные лекарства.
При таком крутом изменении курса, отказавшись от утопической идеи построив коммунизм сначала в одной стране, потом водрузить и над всем земным шаром знамя свободы, равенства и братства, главенствующую роль должны играть кадры.
И.В.Сталин считал, что кадры решают всё. И они решали – на свободе и в лагерях. Несть числа и тем кадрам, которые под пытками признавали себя врагами народа и агентами иностранных разведок.
Как в сталинские времена и сейчас в правительстве идёт постоянная ротация кадров, подбор руководителей, соответствующих занимаемым постам, только с другими последствиями.
Вот министр сельского хозяйства, который во всеуслышание заявлял, что мясо выгоднее покупать за границей, став губернатором, стал ратовать за развитие в области животноводства.
А, глядя на сменившего его министра, возникает сомнение: а знает ли эта респектабельная дама деревню, знает ли с какой стороны подходить к лошади и корове? Может ли она всей душой болеть за судьбу крестьян, оказавшихся с собственным наделом земли и собственной лопатой?.. Это при П.А.Столыпине они были бы довольны, или в начале 30-х годов вместо кнуто-ссыльной коллективизации, во время проведения которой 15 миллионов самых трудолюбивых крестьян были сосланы на уничтожение в тайгу и тундру. И этого оказалось мало. Надо было ещё долгое время вытравливать из сельского жителя чувство крестьянина – землепашца, землероба, земледельца, хлебороба. Теперь же: «Все те, что мечтали про землю, отныне владейте землёй!» (А.Т.Твардовский. Слово о земле). Не поздновато ли пить боржоми?..
Вот начальник Главного управления по призыву и кадрам Генштаба назначается заместителем министра здравоохранения помогать оздоровлять армию, а сам министр в скором времени переводится послом в Украину оздоровлять международные отношения.
Другой, уже второй после него, министр, ставит своей компетентностью президента в неловкое положение. При встрече его с медицинскими работниками врачи пожаловались, что в связи с отменой донорам льгот в больницах катастрофическая нехватка крови, а министр заявила – неправда, донорской крови достаточно, её даже в избытке.
Недолго просидела в элитном кресле и она, конечно же, в связи с переводом на другую работу. Ведь, принадлежащим к сословию профессиональных политиков, касте незаменимых руководителей не место у токарного станка и коровьего вымени.
А практикам, которые досконально знают все болевые точки сельского хозяйства, здравоохранения, других отраслей производства и соцкультбыта, не место в правительствах и думах всех уровней. Куда им со свиным-то рылом в калашный ряд. Попадаются, правда, среди депутатов директора школ и главврачи. А на чьи деньги и на каких условиях проводят они свои предвыборные кампании? Чьи интересы защищают?.. Ведь кто платит, тот и заказывает музыку.
Время от времени появляются также сообщения об отставке губернаторов в связи с утратой доверия президента. Причина утраты доверия одна, всем понятная.
Новый министр образования, бывший политолог, слово обеспечение вслед за другими чиновниками (и даже некоторыми дикторами центрального телевидения), произносит с ударением на вторую букву «е». Что ж, это не ново: в угоду царю Никите придворные щеголяли его словечком добыча с ударением на «о». Казалось бы, пустяк, но он говорит о моральном облике человека, его жизненной позиции. Иной раз достаточно одной фразы, оборота речи, и становится понятно, что человек из себя представляет. Наглядней всех проявил себя, пожалуй, Никита Михалков, когда обратился к президенту со словами «Ваше высокопревосходительство». А некоторые подражатели часы стоимостью в десятки тысяч долларов стали носить на правой руке. Ну и что — в начале 90-х госсекретарь Геннадий Бурбулис даже походке президента подражал.
Втуне напоминал дедушка Крылов, что лесть гнусна, вредна. Стремление к власти и благам, которые даёт власть, бывают сильнее благородных чувств. Хорошо бы власть или «кусочек сыра» имущим держать в голове максиму Шопенгауэра – лесть всего лишь жетоны, которые служат вместо настоящих денег. Гораздо полезнее прислушиваться к тем, кто критикует. Но так ласкают слух «приветливы Лисицы слова» и бальзамом омывают душу, что нелегко устоять. Такова уж человеческая натура. Лестью и ложью соблазнил Сатана нашу Проматерь. Да ласковое слово и кошке приятно.
А вот заместитель министра образования в одном интервью заявила, что она не дилетантка – два высших образования имеет.
И совсем свежий пример, свидетельствующий об уровне нашего образования. Президент жестом остановил министра культуры, который бодро рапортовал, как его ведомство успешно возрождает традиционную русскую народную культуру. Возникла пауза. Президент поморщился, долго пожимал плечами и наконец сказал: «Что-то я не совсем понимаю. Разве народная культура и традиционная не одно и то же понятие?»
Увы, определение «высшее образование» за советское время претерпело значительную девальвацию, утратило первоначальный смысл. Современный ВУЗ даёт человеку возможность получить довольно узкую квалификацию в какой-либо отрасли производства, науки, культуры. Можно получить высшее сельскохозяйственное, медицинское, музыкальное, иное высшее образование. Но по большому счёту, в широком значении этого понятия, высшее образование это не только свидетельство о получении высококвалифицированной профессии, оно тесным образом связано с нравственным воспитанием и просвещением.
В.И.Даль: «Образовывать – улучшать духовно, просвещать»; «Наука образовывает ум и знания, но не всегда нрав и сердце»; «Образованный – научно развитой, воспитанный, приличный в обществе».
Бог создал человека по образу и подобию своему, но уже первые люди не оправдали Его чаяний. Что уж говорить о нас, их дальних потомках? По телевизору можно было наблюдать, какие культурные дебаты вели «дважды и трижды образованные» депутаты Российской Государственной думы и Верховной Рады Украины. Не ограничиваясь воздействием на своих оппонентов употреблением слов, которых нет ни в одном словаре, успешно использовали и более веские аргументы – вроде обливания минеральной водой и рукоприкладства.
Можно ли сказать, что человек дважды духовно воспитан, находится на дважды высоком уровне культуры?.. Пожалуй, правильнее было бы говорить: «Он закончил два высших учебных заведения».
Устарело, вышло из употребления «наше слово гордое товарищ». Семьдесят лет с ним обращались к министру и свинарке. Да какой, в самом деле, гусю свинья товарищ? Что общего у птицы с важной осанкой, с высоко поднятой головой и зачуханной хавроньи?..
Обветшало и слово милиция. Ведь создан этот орган был как рабоче-крестьянский, и тянул он свою лямку, начиная с военного коммунизма. Вот полиция сможет навести в стране образцовый порядок. Только как теперь обращаться к стражу порядка – господин полицай? господин городовой?..
Меняются не только слова, меняются Конституции, гимны и флаги. Многих здравомыслящих людей тревожит, что меняются даже самые незыблемые, освящённые веками духовные основы, записанные в Новом Завете. Церковь начала перестройку ещё в застойное время, задолго до горбостройки, прихода к власти архитектора- незадачливого реаниматора дискредитировавшей себя системы и воителя с зелёным змием.
В 1971 году на Поместном Соборе «… отцы Собора определили упразднить клятвы, наложенные Московскими Соборами 1656 и 1667 г.г. на придерживающихся старых русских обрядов православно верующих христиан, и считать эти клятвы яко не бывшие». А только за первые десятилетия борьбы с древлеправославной верой было, по подсчётам староверов, убито более ста тысяч самых стойких, истинных приверженцев православия. Куда там до нас западной Инквизиции. Та гораздо меньше приговорила к смерти сатанистов и отъявленных еретиков.
И вот яко не было проклятий, не стоит каяться, вспоминать о невинных жертвах, а упразднить неправедные клятвы и дело с концом. Ну, погорячились, подзабыли шестую заповедь Христа и наставления выполнять её вселенского учителя православия, Иоанна Златоуста. Тот решительно боролся с ересью, но также решительно осуждал смертные приговоры: «И мы ведём войну с ересью, но наша война не живых людей делает мёртвыми, а мёртвых (духовно) живыми. Не еретика преследую, а ересь, не грешника, а грех». Но высшее духовенство пошло по пути ветхозаветных фарисеев, для которых соблюдение обрядов было важнее, чем соблюдение заповедей Божьих. И был вынесен католический вердикт: «Рома лакуте, рес финита ест». (Рим сказал своё слово, дело окончено).
Но даже Ватикан отступает от своего канона и признаёт перегибы инквизиции. В начале 19-го века был реабилитирован Николай Коперник. На пьедестале памятника еретику, дерзко посягнувшего на основы мироздания, высечены слова: «Сдвинувший Землю, остановивший Солнце и Небеса». Воздвигли памятник и сгоревшему на костре монаху Джордано Бруно. В начале 20-го века стала святой еретичка Жанна д ́Арк, а в конце столетия дошла очередь и до опального Галилея.
Может быть, если не РПЦ, то обществу в знак признания стародавних ошибок следует как-то прославить протопопа Аввакума, самого видного приверженца древлеправославной веры и заживо сожжённого? Надо признать, что Ватикан был более гуманным, более милосердным – Джордано и Жанну перед аутодафе сначала умертвили, и они не испытали таких страданий как Аввакум и его товарищи.
Зато в 2000 году, несмотря на резкие возражения видных иерархов, всё-таки был канонизирован император Николай Второй. За какие заслуги перед Богом и государством?.. За то, что нарушил закон Российской империи о безусловном наследовании престола (ст.37), упразднил Самодержавие и открыл прямую дорогу к установлению большевистской диктатуры, преступил решения и клятвы Великого Московского Собора 1613 года?..
«…Заповедано, чтобы избранник Божий, царь Михаил Феодорович Романов был родоначальником Правителей на Руси из рода в род, с ответственностью в Своих делах перед Единым Небесным Царём… И кто же пойдёт против сего Соборного постановления – Царь ли, патриарх ли и всяк человек, да проклянётся таковой в сём веке и в будущем, отлучён бо будет он от Святой Троицы».
Очевидно, верховные духовные пастыри наши «определили» упразднить и это Соборное постановление, яко и не было его. И помазанник Божий, вероотступник и государственный преступник, который добровольно подписал своё отречение от престола и тем самым навлёк страдания и смерть на миллионы людей, и который по букве закона должен быть отлучён от Святой Троицы, оказался причисленным к лику святых. По данным профессора И.А.Курганова, жертвы за 50 лет советской власти составили 67,6 миллионов человек. Но профессор считал потери во 2-й мировой войне по свидетельству Н.С.Хрущёва, а тому эту значительно заниженную цифру-20 млн., подсказал Джон Кеннеди.
Забудем, что Николай Второй отличался крайней непочтительностью к Церкви. Не прислушивался он к увещеваниям Святого праведника Иоанна Кронштадтского, святого архимандрита Тихона — будущего Святейшего Патриарха Всероссийского, святого митрополита Владимира, архимандрита Виталия, архиепископа Антония, других иерархов, государственных и общественных деятелей, которые всецело принимали лозунг П.А.Столыпина: «Никто не может отнять у русского государя право и обязанность спасать Богом врученную ему державу». Слушал помазанник Божий только свою благоверную, которая души не чаяла в хлысте Распутине и писала: «в Синоде одни только животные». И её надо теперь считать страстотерпицей, за Христа пострадавшей.
Как можно сравнить эту новоявленную святую с её родной сестрой, Святой Преподобномученицей Елисаветой?..
Потеряв мужа, Московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича, убитого эсером Каляевым, она продала всё своё имущество и основала Марфо-Мариинскую обитель. Приняв постриг, вела жизнь настоящей подвижницы и приняла смерть неизмеримо более мучительную, нежели её сестра Александра. Умерла как истинная христианка, молясь за своих истязателей.
Вместе с ней были зверски умерщвлены инокиня Варвара, заслуженно признанная Святой Преподобномученицей, а также князья Владимир Палей, Иоанн Константинович, Константин Константинович, Игорь Константинович. И только Великий князь Сергей Михайлович проявил себя как настоящий мужчина – бросился на одного из палачей и вцепился в его горло. Он был единственным, кто был сброшен в глубокую шахту мёртвым. Остальные, избитые прикладами винтовок, травмированные при падении, умерли в страшных мучениях от боли, жажды и голода.
А Помазанник Божий, монарх, патриот, полковник русской армии, бывший её главнокомандующим, обязанный до последней капли крови сражаться с врагами за Бога, Царя и Отечество, перед лицом смерти что-то растерянно шептал и сидел на стуле. Так мог поступить только служитель сатаны, как называла его свояченица, Великая княгиня святая Елисавета.
(История порой играет судьбами своих творцов. В расправе над царской семьёй принимал личное участие молодой венгерский революционер Имре Надь. Наторев на убийствах в России, на своей родине он сделал головокружительную карьеру и, став министром внутренних дел, проводил массовые расстрелы. А в 1956 году, будучи уже премьер-министром, возглавил контрреволюционный мятеж, в результате которого около 100 тысяч евреев бежало на Запад. (При этом стоит отметить, что отец Надя, Гроц, был евреем, и сам он был женат на еврейке). Мятеж был жестоко подавлен Венгерской партией трудящихся с помощью Советского Союза, и сам Надь был расстрелян послом в ВНР Ю.В.Андроповым. Оба прославились: дипломат стал председателем КГБ, а потом и главой советского государства, другой перезахоронен, провозглашённый венгерским народным героем).
Тогда, может быть, августейшая семья стала святой за сознательное самопожертвование и приняла насильственную смерть за свой горячо любимый народ?.. Если бы. После Февральской революции у семьи были самые серьёзные намерения эмигрировать. 23 марта 1917 года Николай Второй в своём дневнике писал: «Разбирался в своих вещах и в книгах и начал откладывать всё то, что хочу взять с собой, если придётся уезжать в Англию». Вот он весь на виду: Помазанник Божий – Государь – Патриот. Пострадал он не за свои христианские убеждения и не за народ, а как политический деятель. Налицо явное намерение увести действительных убийц в тень и переложить ответственность за грех цареубийства на народ.
А про Михаила Романова, в пользу которого отказался от престола Николай и убитого раньше его, почему-то забыли, яко его и не было. Яко не было и Александра Второго Освободителя, так много совершившего для Российского государства и после четырёх покушений всё же убитого народовольцем Аппельбаумом. Опять эти пресловутые двойные стандарты.
В 2013 году Дому Романовых исполнилось бы 400 лет. С великой славой был он воздвигнут и так бесславно развалился.
Анатолий Брагин усмотрел в трагической судьбе династии Российских самодержцев некую фатальную закономерность.

На Руси известны двое Гришек.
Гришки – и монах,
И конокрад.
Первый был женат на польке Мнишек,
И другой на ком-то там женат.
Путь к престолу
Безрассудно труден.
Сброшен был Отрепьев,
А потом,
Через триста лет, сказал Распутин:
«Не путём пошёл он,
Не путём!»
И его постигла неудача.
Тоже был убит,
Хоть и с трудом.
Гришкой Дом Романовых был начат,
Гришкой и закончен этот Дом.

Коли на то пошло, то можно канонизировать и Ленина, его ведь и взрастил Николай Второй, волю давал, даже на Шушенский курорт посылал сил набираться. А что — был Владимир Ильич крещёным, был даже восприемником, крёстным отцом Аннушки Шухт, дочери генерал-аншефа лейб-гвардии и фрейлины императрицы. И демократом, человеколюбцем был, за отмену смертной казни активно выступал.
Только совершив переворот, сбросил он личину либерала, как уже ненужную и заявил: «Революцию в белых перчатках не делают». Уже в январе 1918-го действовала смертная казнь на месте без суда и разбирательства, А в праздник 1 мая 1919 года написал вместе с М.И.Калининым председателю В.Ч.К. указание: «…Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше». В декабре того же года на письме железного Феликса, в котором тот сообщает, что в плену находятся 1 млн. 50 тыс. казаков войск Донского и Кубанского и просит его санкции, ничтоже сумняшеся, пишет резолюцию: «Расстрелять всех до одного». И с династией Романовых он поступил, как с горькой иронией говорили, узнав об этом злодеянии, по 11-й заповеди: «Всякое благодеяние должно быть наказано».
А поскольку всякая власть от Бога, и наказал нас Господь руками большевиков за грехи наши, а сам Христос учил любить врагов своих и благословлять проклинающих нас, то почему бы и не возвести Ильича в ранг святого?..
Почему бы не причислить к лику святых и семинариста – недоучку Сталина, «вырастившего нас на благо народа», яко не было раскрестьянивания, репрессий и лагерей для этого народа? Зато в грозном июле 41-го он отменил знаменитое Ленинское постановление о гонении на Церковь и круто изменил отношение к ней, за помощью к верующим обратился.
Тысячу раз прав Фёдор Иванович Тютчев: «Умом Россию не понять…». Ведь даже Иуду Искариотского была попытка канонизировать. Нашлись церковники, которые уверяли, что коли Бог-Отец знал, какая участь постигнет его Сына, посланного искупить грехи всего человечества, то Иуда, совершив предательство, душу свою погубил, чтобы исполнилось Писание.
Поцеловав Христа, сказал он: «Радуйся, Учитель» и раскаялся в содеянном, и пострадал — за веру пострадал. И были те священнослужители вполне солидарны с коммунистами, которые ставили памятники Иуде, как человеку, в течение двух тысяч лет презиравшемуся капиталистическим обществом и предтеча мировой революции.
Не мудрствуя лукаво, следует просто памятовать о том, что Церковь должна быть прочной опорой государства Российского и обязана по завету Спасителя отдавать кесарю кесарево, а Божье Богу. Иначе каждую известную личность можно прославить, причислить к лику святых. Во благо ли это Русскому Православию?..
Однако, в конце 20-го столетия и в Советском Союзе призраку коммунизма стало далеко не так привольно.
В 1977 году один видный воинствующий атеист под покровом ночи стёр с лица земли весьма знаменательный памятник. А ведь дом Ипатьевых, в полуподвале которого по приказу Ленина был расстрелян последний царь со всеми чадами и домочадцами, находился под охраной государства как памятник истории и архитектуры. Но коммунист так рьяно торопился выполнить секретную директиву Политбюро, что даже не оформил необходимые для сноса здания документы и поступил «аки тать в нощи».
Но по мере того, как в стране подобно нарыву назревал кризис системы, он всё активнее включался в государственную жизнь и, по его словам, у него происходило разрушение собственных штампов и стереотипов.
Ощущая поддержку народа, потерявшего терпение от проводимых над ним экспериментами, в 1990 году он демонстративно порвал с безбожной партией, в которой состоял почти 30 лет и благодаря которой поднялся к вершинам власти. А потом обратился за духовной помощью не только к Патриарху РПЦ, но и к Папе Римскому. И отказа в помощи ему не было – охотно приняла Церковь в своё лоно заблудшего сына, даже присвоила ему звание командора Мальтийского ордена.
И стоял он в храмах Господних со свечой в руке, и был уверен, что, имея таких святейших покровителей, наместников Всевышнего на земли, душа его будет со святыми упокоена на небеси.
После этого царь Борис, как называли его в Кремлёвских кулуарах, совершил невиданный после Николая Второго в России поступок. Поздравив народ с наступающим Новым годом, чуть ли не добровольно отрёкся от власти. Таким образом, он, можно сказать, взял реванш за срыв выступления в предновогоднюю ночь 1991 года, нарушив тем самым традицию обращения руководства государства к гражданам, заложенную ещё Л.И.Брежневым. Эту почётную роль пришлось предложить сатирику Михаилу Задорнову, который так увлёкся, что проговорил в прямом эфире на минуту дольше, ради чего пришлось задержать бой курантов.
Но с отнюдь нелёгкой руки Ельцина руководство страны стало по большим праздникам присутствовать на богослужениях. Ему же самому в городе, ославленном кощунствами, воздвигли грандиозный, неусыпно охраняемый от осквернения памятник.
Так, может быть, и его стоит канонизировать за свержение коммунистического режима, освобождение России от меньших братьев и раскаяние за вольные и невольные прегрешения?.. «Самые большие святые получаются из самых больших чертей», — гласит старая английская поговорка.

Велика роль личности в истории, но даже самая выдающаяся личность без народа ничто. Немало изменений произошло в нашей стране после окончания Великой Отечественной, но Россия живёт, и живёт благодаря не личностям, а народу, который одержал Победу. Об этом никак нельзя забывать.
«Никто не забыт…». Вроде бы помнили о командующем 5-й танковой армии герое Советского Союза генерал-майоре А.И.Лизюкове, погибшем в июле 1942 года — поставили памятник, назвали в Воронеже его именем большую улицу. А его останки нашли более чем через полвека, хотя местные жители хорошо знали, где он был похоронен. Но он был генералом, что уж говорить о простых солдатах, а их, известных и неизвестных, непогребенных и не отпетых как подобает, защитников Родины – м и л л и о н ы. Тогда почему же только какие-то самодеятельные отряды занимаются поисками останков погибших солдат?.. Или солдата, похороненного на Красной площади Москвы, можно и нужно считать последним?..
С опозданием позаимствовали мы у французов святыню, которую они придумали ещё в 1921 году. И нетрудно понять, какие чувства испытывал известный русский поэт Юрий Кузнецов, сын начальника разведки корпуса, погибшего на Сапун-горе в битве за освобождение Севастополя, когда писал о ложных святынях.
…………………………………….
А вот другой обман перед глазами,
С почётным караулом и цветами.
Могила Неизвестного солдата –
К нему приходят люди на поклон.
Его покой велик и место свято.
Но почему он имени лишён?
Кому он неизвестен? Близким людям?
Сиротам? Овдовевшим матерям?
О Боге всуе говорить не будем,
Уж он-то знает всех по именам.
Тут сатана, его расчёт холодный:
Заставить нас по нашей простоте
Стирать черты из памяти народной
И кланяться безликой пустоте.

Так кто же он, безымянный солдат, который удостоился такой славы, такого почёта?.. На этот вопрос вполне имел право ответить другой поэт, Виктор Поляков, прошедший через войну от первого и до последнего дня.

БАЛЛАДА О НЕИЗВЕСТНОМ

Двадцать лет незавидно
он лежал, неизвестный.
Под землёй – не обидно,
без оградки – не тесно.

Только слышит, бессонный,
кто-то ищет героя.
На машине казённой
рыщут по полю трое.

Бугорок под берёзой,
корни вздулись узлами,
и ни гипса, ни бронзы,
ни фамилий, ни званий.

Подошли, закурили,
шарят опытным взглядом:
«Второпях хоронили…»
«А такого и надо…»

Что-то голос знакомый,
что — то дело не чисто…
И убит, и закопан,
а узнал особиста.

Как тогда из-под Вязьмы,
из котла, недобитый,
вышел страшный и грязный, —
и в земле не забыто.

Не забыто, как взатемь
продержали неделю –
да не в сытом санбате,
а в особом отделе.

Как на дурика брали:
ты насквозь нам известный,
ты по трусости ранен,
ты предатель из местных!

И была одна кара –
нелюдская, крутая.
Так и шлёпнули б даром.
Да штыков не хватало.

И ушёл, непрощённый,
с пополнением пешим
затыкать оборону
на краю поредевшем.

Пойте вечную славу
позабытому сыну,
что не продал державу
и не отдал Россию.

«А такого и надо…»
Видно, выпала дата:
на бессрочную службу
призывают солдата.

Так послужим, коль нужно,
и вопрос неуместный –
был насквозь им известный,
стал насквозь неизвестным…

Привезли, положили
возле сердца России.
А как звали – судили –
пронесло, не спросили.

… Немцы, венгры, итальянцы приезжают в Россию поклониться могилам погибших соотечественников, и содержатся они по европейским стандартам – денег на это не жалеют.
Почему же мы наводим порядок на братских могилах лишь к 9 мая? Хочется подчеркнуть – БРАТСКИХ. И к той могиле, что неподалёку от дома Салманова, в День Победы приезжает лишь несколько родственников похороненных в ней солдат. Такая вот горькая правда.
Но есть у нас и помпезные мемориальные комплексы, которые при внимательном рассмотрении могут вызвать недоумение.
В январе 1943 года проводилась крупная Острогожско-Россошанская операция Воронежского фронта. В итоге операции было окружено и разгромлено 16 вражеских дивизий (1/2 потерь при знаменитой Львовско-Сандомирской операции), взято в плен 80 тысяч солдат и офицеров противника. Известно, что в боях за город Острогожск погибло около 5 тысяч бойцов и командиров Советской Армии. Полыхает перед 20-метровым обелиском огонь Вечной славы. Фамилии павших в боях высечены на 36 мраморных плитах, а ниже плит добавлено: «…и 4038 воинов, отдавших свою жизнь за освобождение города Острогожска и района, фамилии которых неизвестны».
Не странно ли: погибло около 5 тысяч воинов, но большая часть из них оказались безымянными, неизвестными?
Да, было у солдат расхожее поверье, что носить в пистончиках брюк медальоны, адресные патрончики на случай гибели – дурная примета, и они выбрасывали их. Но неужели в данном случае так много солдат оказалось суеверными? И ведь были они в списках командиров подразделений, и те писали рапорты о потерях, и кто-то должен был посылать «похоронки» родственникам погибших. И погибли солдаты не при отступлении, тогда ещё можно было бы объяснить этот парадокс.
Ходили также слухи, что медальоны убитых собирали и передавали в местные военкоматы, где их ссыпали в мешки и тайно закапывали. Дескать, делалось это по данному свыше негласному указанию с целью экономии государственных средств: семьи погибших получали 25 рублей пенсии, а пропавших без вести только половину этой суммы.
И вовсе не заботимся, даже в День Победы почти не вспоминаем мы о постаревших тружениках тыла, так называемых детях войны и подранках, которые, недоедая, недосыпая, надрываясь, работали на фронт. Разве без них победа была бы возможна?..
Когда же народы бывшего Советского Союза, и в первую очередь старики, будут жить так, как мечтало в ту суровую годину уходящее поколение? Жить не хуже, чем народы в побеждённых странах?.. Ведь наша страна самая большая, во всех отношениях самая богатая страна в мире.
Почему?.. Когда?.. Что делать?.. Кто виноват?
Вечные вопросы. Книги, научные труды, диссертации пишутся на эту тему. И грандиозная программа «500 дней», якобы способная преобразить страну, была разработана. Даже Солженицын из-за океана давал советы как нам обустроить Россию — отказаться от чужеродных республик и привлечения иностранного капитала.
А может послушаться совета Козьмы Пруткова: «Зри в корень»? Тогда мудрёный ларчик и откроется?.. Ведь смог же Китай за полстолетие буквально преобразиться? Нищая, полуфеодальная страна стала процветающей державой. И это при руководящей роли коммунистической партии и росте населения в два с половиной раза. Один из китайских секретов хорошо известен. В 60-е годы в Советском Союзе проводилась кампания против хищения государственной собственности. При этом строго выполнялись Указы Верховного Совета о борьбе с экономическими преступлениями. Смертная казнь предусматривалась даже для взяточников.
В этом году во время телемоста президенту посоветовали оздоровить экономику путём отстрела 350 зарвавшихся олигархов. Усмехнувшись, президент ответил, что на такие меры мы, конечно, не пойдём, но кое-кого это предложение, может быть, заставит призадуматься. И, похоже, кое-кто призадумался. Хоть ещё раньше президент дал понять, что никаких олигархов у нас нет, а результаты приватизации пересмотру не подлежат, но бережёного Бог бережёт. Пошевелив извилинами высокообразованных и организованных мозгов, владельцы палат каменных, построенных трудами праведными, решили принять закон о двойном гражданстве, который обеспечил бы им полную безопасность от возможных эксцессов.
Велеречивые французы уверяют, что каждый народ достоин своего правительства, а на Руси говорят проще: «По Сеньке шапка»; «По котлу крышка».
А.С. Пушкин писал: «Гордиться славой своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие». И ещё с горечью отметил: «… замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны». А у Н.С.Лескова, прекрасного знатока человеческих душ, в рассказе «Бесстыдник» интендант, жировавший во время Крымской войны, заявляет: «Мы, русские, как кошки: куда нас не брось – везде мордой в грязь не ударимся, а прямо на лапки станем; где что уместно, так себя там и покажем: умирать – так умирать, а красть – так красть». И раньше Лескова Н.М.Карамзин сокрушался: «Воруют в России, воруют…».
Что ж, коли так, коли у русского этноса такой менталитет, такие национальные особенности, то ничего не поделаешь – изменять генофонд наука ещё не научилась. Стоит ли тогда задумываться о том, что было, что есть и что будет?..
Покончив со всеми делами, поглядим через немецкое пластиковое окно на неухоженный двор, убедимся, что любимый «форд» стоит на месте в ряду других иномарок и усядемся поудобнее в итальянское кресло. Рядом, на журнальном столике, финский мобильник, ваза с красивыми яблоками, бутылочка вина, пачка «Мальборо».
Окинем взглядом комнату. Всё-то в ней не нашенское, всё импортное: пол, потолок, обои, батареи отопления, мебель, посуда – на что не посмотри. Только матрёшка на серванте русская и то китайского производства. Что ещё нужно для полного счастья?..
Так выпьем рюмочку венгерского токая, включим «Панасоник» и, закусывая турецким яблочком, полюбуемся на разудалых новоявленных патриотов, воспевающих наше светлое будущее:
«Расея, моя Расея – от Волги и до Енисея!»

Но, может быть, всё-таки стоит вспомнить слова ещё двух мыслителей, всей душой болевших за Россию?

«Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ, не даёт ответа».

Н.В.Гоголь

«Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы»; «(Они) выкидывают иногда такие либерализмы, что и самому страшному деспотизму и насилию не придумать».

Ф.М.Достоевский

Воронеж
1984; 2014

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии запрещены.