11 (декабрь)

 

Редколлегия:

Лисняк Александр Алексеевич – главный редактор

Пояркова Алена (Игнатьева Елена Константиновна) WEB редактор

Оноприенко Юрий Алексеевич

Лисняк Алексей Александрович

 

 

 

Слово редактора

 

Стихотворения — легенды Воронежа

Поэзия

Василий Казанцев. Все ввысь вели тебя ступени.

 

 

 

 
Вера Часовских. Пасха поздняя и ранняя весна

 

 

 

 

 

Олег Алёшин. Сад камней

 

 

 

 

 

Александр Лисняк. Сроки

 

 

 

 

 
Алена Пояркова. Предчувствие снега

 

 

 

 

 


Проза

Юрий Оноприенко. Белый самолет. Повесть

 

 

 

 

 
Протоиерей Алексий Лисняк. Коля из деревни Зуево. Рассказ

 

 

 

Ликбез

Про грустные глаза

 

 

Слово редактора

 

Во-первых, с Новым годом, наш дорогой читатель! Во-вторых, и это более серьёзно, с Новым годом, Читатель вообще! И в-третьих, в связи с этим, о некоторых итогах года 2015-го.
Главным из них могло бы стать присуждение Нобелевской премии человеку (как пишут в СМИ) Русского мира или русскоязычному писателю. Могло бы, но кризис отрицательно повлиял на денежную составляющую премии, а другой кризис на профессионализм и здравый смысл нобелевского комитета. В главном они не ошиблись, Алексиевич заслуживает премии по своей ненависти к России. А вот что касаемо сферы деятельности – большой вопрос: русскоязычным назвать этого автора невозможно даже с большой натяжкой, скорее лауреат очень слабо владеет великим и могучим, прочтите хотя бы её выступления в интернете. Ну а уж к писательству она не имеет отношения вообще; её труды вполне можно отнести к плохонькой журналистике. А главное, мы не можем поздравить Алексиевич даже как читателя, ибо читатель – это человек мыслящий. Да и сама она признаётся, что в планах на будущее у неё прочитать Достоевского. Что, конечно же, очень своевременно, хотя многие на её месте начинали с Незнайки или Приключения Буратино.
Большую разницу наш читатель почувствует, открыв в этом номере Стражника повесть постоянного автора Юрия Оноприенко. С первых строк вы окунётесь в краски и запахи славного отрезка эпохи, насладитесь богатством и образностью языка. Жаль, что Нобелевскому комитету не по силам прочесть и понять такое, как не смог он в своё время понять и оценить, например, Виктора Астафьева или Константина Воробьёва, или, хотя бы, земляка новоиспечённого лауреата Василя Быкова.
Кто интересуется поэзией с интересом прочтет новые стихи совсем недавно начинающей поэтессы Веры Часовских. Став профессионалом с юридической точки зрения, Вера делает соответствующие шаги и в реальном творчестве, не изменяя однажды выбранной теме, которую люди неграмотные часто называют духовной поэзией.
Ну, а в рубрике Ликбез вы можете прочитать о причинах падения профессионализма в искусстве, увлечениях людей во власти и почему у ВВП грустные глаза.

 

Стихотворения — легенды

Иван Никитин

Русь

Под большим шатром
Голубых небес —
Вижу — даль степей
Зеленеется.

И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.

По степям в моря
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.

Посмотрю на юг —
Нивы зрелые,
Что камыш густой,
Тихо движутся;

Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.

Гляну к северу —
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;

Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит по морю;

И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную…

Это ты, моя
Русь державная,
Моя родина
Православная!

Широко ты, Русь,
По лицу земли
В красе царственной
Развернулася!

У тебя ли нет
Поля чистого,
Где б разгул нашла
Воля смелая?

У тебя ли нет
Про запас казны,
Для друзей — стола,
Меча — недругу?

У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?

Перед кем себя
Ты унизила?
Кому в черный день
Низко кланялась?

На полях своих,
Под курганами,
Положила ты
Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.

И давно ль было,
Когда с Запада
Облегла тебя
Туча темная?

Под грозой ее
Леса падали,
Мать сыра-земля
Колебалася,

И зловещий дым
От горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!

Но лишь кликнул царь
Свой народ на брань —
Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.

Собрала детей,
Стариков и жен,
Приняла гостей
На кровавый пир.

И в глухих степях,
Под сугробами,
Улеглися спать
Гости навеки.

Хоронили их
Вьюги снежные,
Бури севера
О них плакали!..

И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.

По седым морям
Из далеких стран
На поклон к тебе
Корабли идут.

И поля цветут,
И леса шумят,
И лежат в земле
Груды золота.

И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.

Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью,

Стать за честь твою
Против недруга,
За тебя в нужде
Сложить голову!

Алексей Кольцов

Разлука

На заре туманной юности
Всей душой любил я милую:
Был у ней в глазах небесный свет,
На лице горел любви огонь.

Что пред ней ты, утро майское,
Ты, дуброва-мать зеленая,
Степь-трава — парча шелковая,
Заря-вечер, ночь-волшебница!

Хороши вы — когда нет ее,
Когда с вами делишь грусть свою,
А при ней вас — хоть бы не было;
С ней зима — весна, ночь — ясный день!

Не забыть мне, как в последний раз
Я сказал ей: «Прости, милая!
Так, знать, бог велел — расстанемся,
Но когда-нибудь увидимся…»

Вмиг огнем лицо все вспыхнуло,
Белым снегом перекрылося,-
И, рыдая, как безумная,
На груди моей повиснула.

«Не ходи, постой! дай время мне
Задушить грусть, печаль выплакать,
На тебя, на ясна сокола…»
Занялся дух — слово замерло…

Анатолий Жигулин

Утиные Дворики

Утиные Дворики — это деревня.
Одиннадцать мокрых соломенных крыш.
Утиные Дворики — это деревья,
Полынная горечь и желтый камыш.

Холодный сентябрь сорок пятого года.
Победа гремит по великой Руси.
Намокла ботва на пустых огородах.
Увяз «студебекер» в тяжелой грязи.

Утиные Дворики…
Именем странным
Навек очарована тихая весь.
Утиные дворики…
Там, за курганом,
Еще и Гусиные, кажется, есть.

Малыш хворостиной играет у хаты.
Утиные Дворики…
Вдовья беда…
Всё мимо
И мимо проходят солдаты.
Сюда не вернется никто никогда…

Корявые вербы качают руками.
Шуршит под копной одинокая мышь,
И медленно тают в белесом тумане
Одиннадцать мокрых
Соломенных крыш.

Алексей Прасолов

Я умру на рассвете

Я умру на рассвете,
В предназначенный час.
Что ж, одним на планете
Станет меньше средь вас.

Не рыдал на могилах,
Не носил к ним цветов,
Только всё же любил их
И прийти к ним готов.

Я приду на рассвете
Не к могилам — к цветам,
Всё, чем жил я на свете,
Тихо им передам.

К лепесткам красногубым,
К листьям, ждущим луча,
К самым нежным и грубым
Наклонюсь я, шепча:

«Был всю жизнь в окруженье,
Только не был в плену.
Будьте вы совершенней
Жизни той, что кляну.

Может, люди немного
Станут к людям добрей.
Дайте мне на дорогу
Каплю влаги своей.

Окруженье всё туже,
Но, душа, не страшись:
Смерть живая — не ужас,
Ужас — мёртвая жизнь».

Виктор Поляков

* * *
«Возвращаются ветры на круги своя…»
Эту истину в библии вычитал я.
Я не верю в судьбу, я не верю в богов,
верю ветрам, что сбиться не могут с кругов.
Голубое дыханье в груди затая,
возвращаются ветры на круги своя.
Возвращаются ветры, возвращаются ветры,
за спиной оставляя потерь километры.
Возвращаются ветры из дальних походов,
тяжело им под грузом нежданных находок.
Я по рекам проплыл, я летел в облаках,
я дыханием ветра до сердца пропах.
Разлюбил я в дороге – и вновь полюбил,
Останавливал время – и вновь торопил.
Я вернулся, дыханье в груди затая:
возвращаются ветры на круги своя!
Возвращаются ветры, возвращаются ветры,
за спиной оставляя потерь километры,
возвращаются ветры из дальних походов
к очагам непотушенным, к старым невзгодам.
Что за сила их тянет в родные края?
Возвращаются ветры на круги своя.
Возвращаются ветры, возвращаются ветры
до родного порога знакомые метры
проползают, дыханье в груди затая.
Возвращаются ветры на круги своя.

Василий Иванович Казанцев родился 5 ноября 1935 года в деревне Таскино Томской обл. в крестьянской семье. Окончил историко-филологический ф-т Томского ун-та (1957). Первая книга Василия Казанцева вышла в Томске в 1962-м. Василий Казанцев издал более двадцати стихотворных сборников, не считая многочисленных журнальных подборок. Сборники стихов: «В глазах моих небо» (1962), «Выше радости, выше печали» (1980), «Прекрасное дитя» (1988), «Стихотворения» (1990) и др. Член СП с 1963 года. Премии “Поэзия” (2000г.), премия им. Н.Заболоцкого (2001). Живет в г. Реутово Московской области.

***
Протяжно-длинной чередой,
Как будто ровные ступени,
В березняке перед тобой
Лежали солнечные тени.

В цветочно-солнечной пыли
Переступал ты эти тени –
И мнилось: ввысь тебя вели,
Всё ввысь вели тебя ступени.

И в этой солнечной пыли
Обратно шёл чрез эти тени.
И вновь казалось: ввысь вели,
Всё ввысь вели тебя ступени.

И вновь вперёд, вперёд влеклись
Шаги твои чрез эти тени.
И вновь, и вновь казалось: ввысь,
Всё ввысь, всё ввысь вели ступени.

Баллада о детстве

Поляны светятся, дымясь.
Река со стоном пронеслась.
Растаял снег, просохла грязь.
Пора садить картошку.

Шумит трава. Палит жара.
Над ухом — пенье комара.
Бескрайний день. Пришла пора
Окучивать картошку.

Туманная встаёт заря.
Последнее тепло даря,
Настало время сентября –
Пора копать картошку.

Метель. Мороз за дверью зол.
Декабрь рассерженный пришёл.
Зима пришла. Садись за стол.
Мы будем есть картошку.

***
Обыкновенная резьба
И по окну, и по карнизу.
Обыкновенная изба.
Уже стара. И смотрит книзу.

Едва лишь вымолвлю «крыльцо» —
Изба представится мне птицей,
У ней подбитое крыло,
Ей в синь рассветную не взвиться.

И тускловатое окно
Вдруг ясным обернётся оком,
Истосковавшимся давно
О небе чистом и высоком.

***
На полоске – брюква.
На болоте – клюква.
Кроме клюквы – кряква.
Кроме кряквы – лягва.

Лето потемнело.
Быстро пролетело.
Эхо прозвенело:
Вновь пора за дело.

Отшумела жатва.
Отсветился смутно
Дождь тугой как дратва.
Засверкало утро.

Ярче стала клюква.
А на поле брюква.
А на грядке – тыква.
А в тетрадке – буква.

***
Глубина и прозрачность в природе.
Успокоился лес, не шумит.
В опустевшем лесу на колоде
Человек пригорюнясь сидит.

Но кручина его – не кручинна,
А легка и добра. И светла.
И летуча. Она беспричинна.
Неизвестно откуда пришла.

Шелест, свет в ней и дальняя сойка.
И блестящая, тонкая нить.
И печали в ней ровно настолько,
Чтобы счастью – законченным быть.

***
— Этой встречей ты душу встревожил,
Всё былое сумел взворошить.
Как ты годы прошедшие прожил?
— Я не жил – лишь готовился жить.

— Ну а нынче? Уже приготовясь?
Что же нынче ты будешь вершить?
— Не живу и теперь – лишь готовлюсь.
Не живу – лишь готовлюсь я жить.

— Ну а в будущем? Что же о жизни
Будешь в будущем ты говорить?
— Как готовился долго я к жизни,
Как всю жизнь я готовился жить.

***
Воздушно-тонкая листва
Воздушно-тонкого овала
Воздушно-тонкие слова
Воздушно-тонко прошептала.

Какая сила в них была,
Лесная птица разъяснила,
А что и птица не смогла,
Моя душа договорила.

***
Врасплох случайное случается,
И посему, и посему
Случайным зваться полагается
Ему, случайному сему.

Но ведь случайное – случается,
А посему, а посему
Ему причина полагается,
Как неслучайному всему.

А коль причина полагается,
Как полагается всему,
Случайным быть как полагается
Не полагается ему.

***
Шелестящая листва ли,
Молчаливый ли привет,
Песни тающей слова ли,
Песни тающей в ответ, —
Угасающей печали
Забывающийся след
В убегающие дали
Удаляющихся лет?..

***
С лесной рекой наедине
Стоял в лесистой стороне –
И тень лучей на ярком дне,
Светясь, цвела навстречу мне.

В другой, далёкой стороне,
Как в юном, радующем сне,
Былые годы снятся мне,
Как тени на песчаном дне.

***
Прочитал я стихи — и забыл. Но опять
Захотелось мне эти стихи прочитать.
Прочитал их опять – и забыл. Но опять,
Но опять захотелось мне их прочитать.

Прочитал их опять. И забыл их. Опять.
Прочитал их опять – и забыл их. Опять
Вновь забыл их. Забыл их. Забыл их. Опять.
… Но опять захотелось мне их прочитать.

Вера Часовских родилась в Нижнедевицком районе Воронежской области. Работает преподавателем Воскресной школы.
Автор поэтических сборников « Небо у самой травы»,« Капля горячего воска».

Живет в городе Бутурлиновка Воронежской области.

 

 

* * *
Пасха поздняя и ранняя весна —
Кладовая у греха истощена,
Как и снежные запасы февраля.
Посмотри — уже не мёрзлая земля.
Так и веет, так и веет теплотой,
Сердцу грезится и колос золотой,
И густая зелень Троицкой травы,
И улыбка васильковой синевы.
Все цвета вокруг улавливает взгляд,
Носит ветер несказанный аромат,
Будто всюду и везде царит она —
Пасха поздняя… И ранняя весна!

.

* * *

Открылась мне Библейская страница,
Где ко Христу подходят, как к врачу…
Спросил больного: «Хочешь исцелиться?»,
И тот ответил: «Господи, хочу».
И тут же — сотни громких прославлений!
А я…
Быть может, в этом есть вина,
Ни разу не просила исцелений,
Поэтому и не исцелена.
Могла б забыть бесценную потерю,
Могла б бежать вприпрыжку по траве,
Я в чудо всей душой, конечно, верю,
Но у меня другое в голове:
Через обрыв, что явится во злобе,
Разлукой вечной с Господом грозя,
Протянут руку нам земные скорби,
Болезни — наши добрые друзья.

* * *

Прошли с тобою тихую аллею
И площадь, где людей полным-полно…
Ладонь свою целуя, машешь ею
В автобусное пыльное окно.

А расставанье всё-таки тревожно…
Но мы же Богу верим, не судьбе,
И разве день такой представить можно,
Чтоб я не помолилась о тебе.

А расставанье всё-таки печально
И схоже с той минутою, когда
После недельной радости пасхальной
Вдруг закрывают Царские Врата.

* * *

— Шустришь, малыш? — с улыбкой говорю
Кузнечику длиною в миллиметры,
Который любит солнце, степь и ветры,
И все цветы, и каждую зарю.

Я это говорю не одному —
Десяткам их, что прыгают на руки,
На платье, на дорожную суму,
Твердя тем самым: нет на свете скуки.

Я верю им. Сама ведь без конца
Готова, как младенцы, удивляться
И мудрости Небесного Отца,
И милости — что можно с Ним общаться.

* * *
— Сколько тебе? — Тридцать три.
И повеяло морем.
Морем… Каким? Чёрным? Белым?
Да нет — Галилейским:
Синие волны, Христу вдохновенному
вторя,
Что-то святое таят в несмолкающем
плеске.
Вот Он, теснимый, к Наину идёт,
к Вифсаиде,
Горе на каждом шагу превращается
в радость…
Лазарь уже заболел. Воскрешенье
предвидя
Вздрогнули и обозлились вратарники ада.
Средь олеандров, смоковниц, деревьев
миндальных
Славит Христа исцелённый — слепой
от рожденья,
Славит и видит, что всюду
роскошные пальмы
Сочную зелень растят для Его
прославленья.
Сколько Ему? Тридцать три.
На каштановой пряди
Свет, открывающий в Нём Человека
и Бога,
Также на смуглых руках
и в пронзительном взгляде.
Сколько Ему? Тридцать три.
До распятья недолго…
Споры в народе о Нём, точно
яростный пламень,
С завистью кто-то глядит
на хитон Его белый,
С завистью кто-то сжимает в руке
своей камень.
— Люди Мои, что, скажите, плохого
Я сделал?
Перетерплю… И далёкие дивные
страны,
Те, что веками томились
в духовном обмане,
Плача, Мои расцелуют гвоздиные
раны
И воспоют на весь мир, что они —
христиане.
Будет потом, на Руси, православное
счастье,
Сизые птицы у храмовых арочных
окон…
Люди Мои, не дерите хитон Мой
на части,
Он без единого шва Богоматерью
соткан.

* * *

На исходе сентябрь, потому расцвели
сентябрины,
Потому подарили мне их на мои
именины,
Прямо в сердце тепло перешло
от простого букета,
И прощаюсь я радостно с бабочкой
бабьего лета.
Улетает она. И летят, и летят
паутины,
Постепенно тускнеют и вянут
мои сентябрины,
Лишь тепло не уходит при самой
нещадной погоде,
Даже если припомнить, что юность
уже на исходе.
Даже если представить, что близко
далёкая старость,
Или попросту дней, а не лет моих,
мало осталось.
То, что дорого мне, я оставлю
с печалью земною,
Ну, а то, что дороже всего, будет
вечно со мною.

* * *
Снова сонник купила себе. А зачем?
Ведь летать ему с мусором вместе.
Чтобы он разрешеньем сердечных проблем
Не казался соседской невесте.

Чтобы он не смущал суеверных старух,
У киосков гуляющих часто,
Под жужжание пчёл и назойливых мух
Говорящих про чьё-нибудь счастье.

Ждёт успех или скорбь, или снова труды
Знать не хочет душа, знать не знает.
А молитва её от ужасной беды
И во сне всякий раз выручает.

* * *

Светлеют, светлеют туманные дали,
Рассеянный луч через стёкла прошёл…
Здоровья и счастья вы мне пожелали —
Ну, как же привычно, и как хорошо!

Как будто открыты в лазурь голубятни,
Ветра зелены и покосы свежи…
Хотя — с давних пор мне намного приятней,
Когда пожелают спасенья души.

 

 

Олег Алёшин родился 18 апреля 1964 года в городе Тамбове. Окончил среднюю школу № 24 г. Тамбова, Тамбовский железнодорожный техникум, филологический факультет Тамбовского государственного педагогического института (ныне Тамбовский государственный университет имени Г.Р. Державина), Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького в Москве. Работал в профессионально-техническом училище № 12, железнодорожном техникуме в Тамбове. В настоящее время выпускает «Рассказ-газету», которой в этом году исполняется 25 лет. Вёл занятия в литературном объединении «Радуга». Автор поэтических сборников «Русские фрески» (1997), «Случайный взгляд» (1998), «Купила девочка обновку» (1999), «Антоновы песни» (2006). В 2007 г. его стихи вошли в третий выпуск «Тамбовского альманаха». Член Союза журналистов России и Союза писателей России.

Сад камней

Я прихожу сюда не часто,
Когда тоска нахлынет вдруг.
Люблю с камнями безучастно
Поговорить о жизни вслух.

Как хорошо, что нет ответа
На мой мучительный вопрос.
Но там, где не бывает света,
Тяжелый камень в землю врос.

В саду камней так одиноко,
Так тихо сердцу моему.
Когда-нибудь и мне глубоко
Лежать придется одному.

Замшелые немые грани
Не вспомнят вздоха моего.
На теплом камне две герани
Так тонко пахнут. Отчего?

***
Что жизнь моя? — роса на камне
В тени высоких облаков.
Заблудшей бабочки сверканье
Живет во мне, как память снов.

Случайный трепет отраженья
Таится в утреннем дыму.
В предчувствии преображенья
Печали в сердце не уйму.

Когда тревожный ветра лепет
Разбудит сонное жнивьё,
Никто на свете не заметит
Исчезновение моё.

Но жаль последнего мгновенья
Тоски предутренней моей.
Есть в таинстве исчезновенья
Дыханье выжженных степей.

***

Теперь в саду дни теплые так редки.
Последний плод озяб на голой ветке.
На чем он держится — понять мне не дано,
Лишь наблюдаю каждый день за ним в окно.
Он словно выжидает то мгновенье,
Которое предшествует паденью.
Печально мне, наверно, от того,
Что некому ладонь подставить под него.

***
Как мечтал я о собственном доме,
Где скрипит, расхворавшись, паркет,
Где растет на старинном балконе
Сонный плющ, заслоняя мне свет,
Где начертано: «Anno Domini»
На старинной гравюре. Но что
Означают слова на латыни,
Вероятно, не знает никто.
Где в вольтеровском кресле напротив,
Все вздыхает мой друг о былом,
Но я к чувствам его так заботлив,
Что не смею сказать о своём
Неизбывном желанье согреться
На ладонях каких-нибудь рук
Что не знают с далекого детства
Ни тяжелой работы, ни мук.

***
Бросаю хлебный мякиш уткам
Забавы ради. Но весь март
Подобен монотонным суткам,
Которых не снести в ломбард.
Дичаю, как и всё на свете,
Наверно, потому и рад,
Простым вещам, как эти дети,
В тени безродных колоннад.
Здесь азиатский теплый ветер
Гоняет пыль с сухим песком.
Любимый век мой обесцветил
Под проржавевшим козырьком.
И только детская забава,
Кормить беспечно диких птиц,
Дает, быть может, в жизни право
Не узнавать знакомых лиц.

***
Какое-то шумное слово – Париж –
Звучит как-то странно для русского уха:
Так птицы пугливо возносятся с крыш.
Смешав пыль и запах чердачного пуха.
Умом понимаю, что здесь никому
Не нужен забытый на столике томик
Стихов Комаровского. Но почему
Любил он латынь, как и здешний католик.
Из мраморной чащи седых колоннад
Доносится строгая скучная месса.
В России не помню, какой день подряд
Бубнит тихий дождь по стальному навесу.
Но страшно от мысли и здесь никому
Не нужен забытый на столике томик
Стихов Комаровского. Но почему
Так близок мне ракшинский тихий затворник?

***
Стопка книг, чемодан. Я присел на дорогу.
Час прошел, день прошел, жизнь прошла.
Но сижу почему – то в пальто у порога,
А в кармане билет без числа.
Может быть, я давно уж вернулся оттуда,
Где никто нас не ждал никогда.
Стопка книг, чемодан. Разобрать эту груду
Почему-то я медлю всегда.

***
Я вывел простейшую формулу счастья:
Довольно просунуть в штакетник запястье,
И пальцем коснуться до спящих плодов.
Гнев Бахуса волен лишь в тени садов.
В ладони занозы легчайший укус,
Но он не мешает почувствовать вкус
Каштановой тихости женских волос
И нервность полета двух крупных стрекоз.
Есть время еще, как в заборе зазор,
Но время сужает, как спазм, кругозор
До скважин замочных старинных дверей,
Туда, как в воронку закручен пырей,
Штакетник, газета и запах плодов,
И профиль упрямый больших городов.
Сквозняк это жизнь атмосферных явлений
Поток обреченных моих устремлений.

 

Александр Лисняк родился 12 августа 1948 года в Лискинском районе Воронежской области, в совхозе 2я Пятилетка. Окончил дирижерско-хоровое отделение Воронежского культпросветучилища и Воронежский государственный университет.
С 1973 года работал в газетах (от корреспондента до редактора), и восемнадцать лет (до 1999 года) в аппарате Воронежской писательской организации. Публикуется с 1964 года в различных газетах и журналах таких как: «Москва», «Молодая гвардия», Запорожская Сечь», «Всерусский собор», автор многих книг стихов и прозы, член Союза писателей СССР и РФ, создатель и руководитель писательской секции «Профи». Живет в Воронеже

Сроки
«выпьем с горя…»
А.С. Пушкин

Где же кружка?
Где же трубка?
Где вы, бражники-друзья?..
Не серчай, моя голубка,
Ничего вернуть нельзя.

Стал и грубым я, и резким.
Разговор со мной – экстрим…
Доживёшь: и выпить не с кем,
Вот тогда поговорим.

А пока тоска в квартире.
Видно вышел самый срок:
Нет не то что тайны в мире –
Нет секрета на часок.

Растворились солнца пятна,
Опустела неба твердь.
Всё от А до Я понятно
И обыденно, как смерть…

На Донбасе

Кубок дружбы мною выпит
С этой дивной стороной.
Для меня она Египет,
Только несколько иной.

В пирамидах терриконов
К солнцу льнёт копёр-жираф.
Но не встретишь фараонов –
У шахтёров резкий нрав.

Грубоваты по походке,
В душах голубь гнёзда свил,
Очи в угольной обводке,
Брови порох опалил.

— С автоматом парень бравый,
Попозируй на коллаж…
— Я горнячил не для славы,
Не для славы взял «калаш».

— Что в глазах не блещет счастье,
Что, шахтарочки, смурны?
— Мы всю жизнь и ежечасно
Ждём мужчин своих с войны.

Задымились пирамиды,
Пали мёртвыми копры…
Ах, египетские виды
Пробандеровской поры!

Будь хотя б с Суэца родом
Но, попав в шахтерский край,
Между смертью и исходом
Нынче смело выбирай.

Ах, египетские дали,
Не покой и не уют:
Их на западе предали,
На востоке предают.

Пацанам в войну играть бы,
Да война играет в них…
А еще играют свадьбы,
Только был бы жив жених.

Да жива была бы мила.
Ах, Донбасс, надёжный друг!
Ах, египческая сила,
Сохрани нам русский дух.

В больнице

Пахнёт карболкой, спиртом камфорным,
Больные сны нарушит крик…
В бинты закатан, словно амфора,
На койке бодрствует старик.
Друзья, родные – все покоятся,
Один и ночью дед и днём.
Лишь где-то сын-священник молится,
Но все молитвы не о нём.
Луна в окне степенно катится,
Метели рвутся напролом…
Вот снова в белом летнем платьице
Фигурка встала за углом.
Приходит в полночь, так уж водится,
В сугробе, у бетонных плит,
То ль память лет, то ль Богородица
По душу грешную стоит.
Но дед там видит только ворона
С желаньем вовсе не благим…
И с этим миром связь оборвана,
И нет совсем её с другим.

Сон под шестое мая

Волки смелы,
Волки серы,
На подбор лобастый зверь.
С ними всадник –
Рыцарь веры
Вот теперь –
Поди, не верь.

Искры
Конские
Копыта
Сыплют в Змиевы зрачки.
Следом стаей степь покрыта –
Разорвут врага в клочки.

Уходи туга и горе
Да за русские моря.
С длинной пикою Егорий
Тьму погнал от алтаря.

С ним седая мать-волчица.
За семью свою и род
Вышло время ополчиться
На змеиный вражий сброд.

Не талдычь нам строчек книжных,
Либероидная глядь:
Среди змиев нету ближних
Чтоб им щеки подставлять.

Стая может, стая смеет
Мерзость склизкую губить.
Ничего нет в сути змея,
Чтобы гада возлюбить.

Гад – он гадит с сотворенья.
Но ведь тем и крепок свет,
Что ни фрукта, ни варенья
Для соблазна волка нет!!!

Всадник с верой,
Волки в силе.
А клыки – проверь поди!..
Скачет всадник по России,
С верной стаей позади.

Наверняка

Возможно я – счастливый человек.
Благодарю родителей и дедов,
И Господа,
И массу пиететов,
И женщин, и Госдуму, и ОПЕК…

Я в мир пришёл, увидел, удивился.
Прекрасен он,
Пусть здравствует века!
Но понял я одно наверняка:
Счастливей был бы, если б не родился.

Алена Пояркова член союза писателей РФ, секретарь секции писателей «Профи», автор книг стихотворений «Я не отсюда», «Не к этой погоде», «В переулке прокатится слово». Стихотворения публиковались в журналах «Нева»и «Юность.»
Живет в Воронеже.

 

 

 

***
И вновь я выхожу из магазина,
Привычно пересчитывая мелочь,
Как по ночам овец считают люди,
Бессонницы отары провожая.
Как четки, по пути перебираю
Привычные приметы у дороги
Все то, что тихо шепчет мне о жизни,
О том, что мне идти немного дальше.
И, возвратясь, я отворю калитку,
Которой и твои касались руки.

Бутылка водки увенчает вечер.
Я буду плыть в покое и забвеньи
И не замечу изумрудной ночи.

Предчувствие снега

Октябрьский день, трепещущий от ветра,
В себя впускает холод поневоле,
А листья, что еще не пожелтели,
Стремятся улететь обратно в лето,
Где росы изумрудные и звезды,
И где любовным жаром дышат ночи.
Да, милый мальчик,
Мы — как эти листья.

Предчувствьем снега полон старый город,
И теплым светом, запахом коньячным,
Замерзшие заманивает пары
Отогреваться в тишину кофеен.
Он так следит, чтоб были все готовы
К его преображенью и величью,
Когда небесной белой красотою
Сиять он будет, снегом облаченный.

И каждый улыбнется, засыпая
Под тихую мелодию снежинок,
Потом метель споет о годе новом,
О искрометном пенистом шампанском.
Но в изголовьях наших — тени ночи,
Другой, горячей, сумасшедшей, летней,
Той самой, что уже не повторится,
Сплетаются друг c другом,
милый мальчик.
И снежный город их не разделяет.

26 декабря

                Александру Лисняку

Двор нежным светом окружен,
В метели тихо город тонет.
Опять снежинка на ладони
Из наших радостных времен.

Те времена, как снег прошли,
Но что-то большее, чем счастье
Сюда заставит возвращаться
Сквозь все другие декабри.

…Деревья в безмятежном сне,
Метели легкое дыханье…
И ты идешь ко мне сквозь снег
На наше вечное свиданье.

Юрий Оноприенко родился 10 мая 1954 года в селе Стригуны Борисовского района Белгородской области. Окончил Курский железнодорожный техникум и Воронежский государственный университет. Работал в локомотивном депо, а с 1978 года в областной газете «Орловская правда». Член союза писателей РФ, автор многих книг прозы.
Печатался в журналах «Москва», «Наш современник», «Роман-газета» и т.д. Лауреат Всероссийского конкурса короткого рассказа им. Шукшина и Всероссийской Бунинской
премии.

Белый самолет
Повесть
1.

Шмель летал-качался над густыми садовыми цветами, гудел тяжко и плавно. Садясь на сердечко и опуская в него дрожащий от возбуждения хоботок, две секунды тонко пищал. Затем мягко отваливал с прежним гудом.
Так минут пять кружевное полётное «у-уу» менялось на короткое седалищное «и-и».
Было забавно и странно. Брюшко жёлто-чёрное. Полосы цвета хмеля золотисто гладки, тёмные мохнатились; их чередованье словно означало ту зеркальную нотную пересменку «у-у» на «и-и».
Десятилетний мальчик смотрел на шмеля; как отрывается от нектара, вожделенно подлетает к соседнему ростку; напившись, заглядывает за дом, возвертается и исчезает в сиянье чистых облаков.
Облака-барашки на самом деле пирожки. Поджаристые снизу, кремовые сверху. Все в размер, словно гретые на одной немыслимой сковородке; на тёплом небесном поддоне.
Мальчишке казалось, что и сытый шмель правит к этим большим ласковым пирожкам-лодьям.
Ковылясто подошёл дед, от бездонной старости почти слепой. Погладил внука по выгоревшим в солому вихрам:
— Ну, куда смотришь?
— Вот шмелик летал. Красиво гудит, будто в два моторчика, толстый и тонкий.
— Ага, когда пьёт сладкую водичку, включает первую скорость, водососную, — качнул плоской головою дед. — И где он?
— А туда улетел, за овраг.
— Хм, — глянул, не видя, дед. — Знаешь, над тем оврагом я когдась видал дерущийси еропланы.
— Какие дерущиеся?
— Ну, наш самолёт и немецкие. Когда прыгали на нашего, их вой тончал. Не как у шмелика, а шипящий. Заходили со сторон; но наш их сбил, сперва того, потом того.
— Здорово! Ты звезду на крыле разглядел?
— Нет, просто все наши казались светлыми, а немцевы чёрными. У них даже дым пошёл чёрный. А у нашего белый. Те утянули за горизонт и там взорвались. Взрывы злые. А наш пошёл прямо вниз. И звенел как твой шмелик. Скорость громадная, так не падают. Видно, правил в немецкие зенитки, они вон оттуда, со дна овражка, по нём стреляли. Может, они и сбили, а не те два.
— Дед, ты когда это видел?
— Да в зачатке августа сорок третьего. Мне осемнадцать, наши йдут, моя деревня ещё под немцем. Через два дни её свободили и меня взяли с собой, гнать дальше. Сидел в танке…
Дед сказывал медленно, перекатывал во рту слова, расщеплял их будто крепкие орешки своими гнутыми, чёрными, как донный дубовый осколок, зубами. Внук знал его историю, но впитывал всё новые детали-зазубрины.
В сорок пятом пришла на деда похоронка; после того, как под Кенигсбергом немцы обложили тройным кольцом-удавкой отставший танк с рваной гусеницей.
Дед опустил ствол к земле и садил по вращенью башни, и вырыл снарядами круговой ров, положил возле того рва сотню немчуры, текущей кровью, словно размороженная клюква. А потом его ударило и дед показывал мятую плешивую голову:
— Вишь, тут осемь сантиметров черепушки нету. Я два месяца лежал в госпитале без памятья, ни документов моих, ни номера части никто не знал, только мамино письмо, вот и послал какой-то командир похоронку, когда увидел битый мой танк. А я оклемался токо через год и вернулся, и бабка твоя тут голосила.
Дед ходил искать самолёт, не нашёл, всё перепахано снарядами да слабым послевоенным плужняком.
— Ну что, тракторил, папку твого иногда ремнём шугал, чтобы без спросу в кабине рычаги не путал.
Кончив сказ, дед вслепую, но без ошибки ушёл по искристой тропке сада. Мальчик, именем Ростик, думно смотрел в небо, силясь понять, как это — самолёты дерутся. Большие серебристые шмели, летящие высоко-высоко, тянущие ровный снежный след, нанизывающий облака и тучи. Но это нынешние самолёты, не те военные…
Он пришёл в домик, городской мальчишка, точащий каникулы на сдобной деревенской травке, достал пластилин и слепил из красного теста наш самолёт, из синего — два вражьих. Подвесил; они, размякшие, не хотели держаться на ниточке, гнули книзу хвосты и пропеллеры, сделанные из спичек. И Ростик забыл всё, лето кончилось.
Однако вспомнил, едва приехал снова и глянул на облака, которые плыли так же, хотя были совсем новые, потому что в детстве новое лето, да хоть и новая зима — это всегда новая жизнь. И мальчик вспышкой увидел воздушный бой; тот, какой нельзя увидеть детскому воображенью. Только если запомнить из лозунговых фильмов.
Но пластилиновые самолётики уже ловко висели на нитках, смотрели в цель твёрдо.
В пятнадцать лет прыщавый Ростик почуял в душе неясную мечту. На дежурный вопрос учительницы, кем станет, ответил: конечно, лётчиком. Половина класса говорила так. Это сейчас дети метят в бухгалтеры да в прэд-при-ниматели.
Знобкое прокажённое слово предприниматель. Почему не сказать по-старому — купец. Или это ужасное — быз-нес-мэн. Почему опять же не купец. Или овеянное радиодокладами скучное слово бухгалтер. Почему не счетовод. Нет, оно, будто отработанная промокашка, не ложится в словарь новомодного папуаса-подражателя.
Такие мысли ещё не приходили к юнцу. Он достиг мечты, поступил в авиаучилище. Но вредный наследственный изъян врачи внутри отыскали; потаённый, странный. Сердце билось не так; может, чаще, может, не в разрешённый ритм.
Лишь трижды курсант Ростислав Павлов взлетел в байковое небо; пассажиром впереди инструктора. Увидел под собой облака, сверху вовсе не пирожки и не зефиры — от них веяло сырой прохладой, дрожащей тягучей истомой.
Училище оставил трудно, как первую любовь. Деда Семёна давно схоронили. Ростислав работал в городе, окончил стройтехникум, но влачил себя в автосервисе. По праздникам наезжал в деревню к отцу, всё более похожему на деда, но ещё бодрому, любящему, как все старцы, поругать насущность, поучить сына.
А сын ходил в распадок. Тот порос ароматными берёзами и средь них никакого самолёта и никаких его бугорков-рытвин, хоть бы эфемерно-пластилиновых.
Но однажды по вешним водам кислый овраг вымыл из себя некий древесный взмылок. Гладкий, крепкий, вовсе не набухший. Рост угадал, что перед ним кончик пропеллера. Маленький, меньше метра, расщеплен в торёчке — то был именно винт, именно от того самолёта.

2.

Село Шумово ровное, как детская ладошка. Крест-накрест его пересекают пухлые взгорки, младенчески-зелёные тягуны. Дед говорил, что раньше тут не сидело ни одной рощицы. Сейчас боковые овраги и поля прочно захвачены мохнатыми ежачьими ельниками.
В селе полсотни домов, впятеро меньше довоенных; но по нынешним разорным временам немало. С магазинчиком-прищепкой, пятачковой начальной школой. Прежде Рост проводил тут каждое лето, с детства забавлял его щуплый сосед Максим, теперь скромный местный забулдыжник, безработный, перебивающийся заказами на полушку.
А так он принципиальный лодырь. Сильно не опускается, хозяйство не расшатывает, у него рядом младшая и рослая сестра Валя, которую Рост в детстве считал отличным другом. Она, с большими отстранёнными глазами, как у лемура, замужем за жлобистым мужиком Тишкой, считающим себя кровным покровителем Максима, вечно устремлённого в себя.
Тишка не ведал, что он со своими ванильными речами и советами есть великая обуза, поскольку Максим, стойкий бессребреник с мистическим нравом, молча презирает мужа сестры.
Говорливый Тишка лез в приятели и к загадочному Ростиславу, но тот невозмутимо включил защитное биополе, и за черту никого чужого не пускал. А нечужим остался лишь Максим.
Рост попросил его раздобыть простенький металлоискатель, да чтоб без огласки. Он знал, что Тишка промышляет гробокопательством, разрыл несколько немецких могил, снял с одного скелетистого пальца печатный перстень и надел на свой воровской перст. Носит гордясь, не видя общего отвращенья.
Тишка миноискатель дал, хотя нудно спрашивал, зачем и как. Максим честно ответил, мол, они с Ростом хотят поискать самолёт. Тихон усмехнулся, фикнул:
— Самолёт не продашь, обломков не обменяешь, на палец не насунешь.
Искатель походил на садовую лесочную бензокосилку, с истёсанным диском, но пищал вполне исправно, комарино; и Максим с Ростом обшарили плавный склон, дремотные ближние березняки.
Увидели пару незаметных окопов, даже бурый моток с острозубой, как у пираньи, спиралью Бруно, которая в войну конвенционно запрещалась, однако немцы ею опутывались.
Детектор молчал, недовольный, что его заставляют не то искать; он скучал по немецким черепам с золотыми зубами.
Так прошли неделя, другая; голубые подснежники сменились синими колокольчиками, те — жёлто-белыми ромашками на жёстких прогонистых стеблях.
Горбатенькие коростели-бегунки уступили мир столь же невидимым будоражливым соловьям, в марких зеленях вспиликала перепёлка; лето быстро, как после стартового пистолета, взгоняло бег, солнце плавило травы, выжигая из них сок, манило жизнью — и заросшая до последнего пустяшного миллиметрика земля томно откликалась.
Не было удовольствия только Ростиславу с Максом.
И вдруг аппарат трепыхнул, точно испугался — и заверещал дрябко, спешно, как проспавший будильник. Парни запнулись, у обоих ёкнуло, они ветками пометили края, где зов искателя приглушался.
Получилась площадка метров в тридцать по кругу, и значит под землёй лежала никакая не бочка с колхозным соляром, а большое стальное чудище, то есть, самолёт.
Взлохмаченный Рост устало, почти безрадостно сказал:
— Ну всё. Теперь каждый выходной тут копаю, или отпуск возьму. Давай вдвоём, если хочешь. Ребят надёжных позови, двух-трёх, кому хоть слегка интересно.
— Надо сообщить, куда следует, — забулдыжный Максим уродился законопослушным.
— Сегодня слетаю в военкомат и сельсовет.
— Чего там; роем прям сейчас. Коли что найдём, сразу и скажем. Тогда и помощь от власти будет, никуда не денутся.
Достали лопаты, ждуще валяющиеся в кустах, с черенками, пропахшими бездельем и тёплой надземной листвой. Корка-дернина шла плотная, корни трав пытливо уходили вглубь, сквозь тесную глину, к влажно-пепельным слоям.
Ребята тыкали в раскоп аппаратом и он своим вереском направлял поиск чуточку вбок — по линии паденья самолёта. Полутораметровая ямина тянула колодезным холодком, в ней уже можно прятаться от жары и не рвать азартную копку.
Где-то метрах в ста ближе к оврагу увидели давнюю Тишкину копань, тупо инкрустированную выложенными по краям блёкло-жёлтыми черепами. Насчитали дюжину. Точно, это немецкие зенитчики, боковой уклон ямы указывал в их сторону, видно, наш лётчик совсем маленько не дотянул до цели.
Вечером приволокся Тишка, несвежо постоял над свежим раскопом. Бормотал отрывистые, как плевки, фразы, совал пресловутый перстень, говоря, что в ероплане они не найдут такого добра, да и ероплана самого в яме наверняка нет.
Ростислав, спокойный нравом, не откликнулся, нехотя кивнул Максу, что нынче кончено, и досадливо побрёл в одиночку к ручью, к дому.
Отпуск открылся и работа шла ежедённо, с колкого рассвета до мягкого заката. Через неделю лопата удивлённо ткнулась в первую находку. Это было подмятое почти игрушечное шасси и висящий на нём срывок шины с надписью «Ярославский резиновый завод».

3.

— Ну вот, задняя шассейка, — сказал Рост обыденным тоном, хотя его, как гончую в стойке, бил озноб возбужденья. — Пора к властям. Дальше без спросу нельзя.
Максим сверху торопко обфотографировал стену, всмотрелся в карликовый экран и петушино вскрикнул:
— Всюду круглые светлые пятнашки! Это выброс энергии, душа выплеснулась. Лётчик где-то внизу. Беги за разрешеньем.
Рост не глянул.
— Почисть шасси, я скоро вернусь.
Он пошёл в Шумовскую администрацию, где был старый добрый пьяница Иваныч, знакомо сидящий тут ещё с детских лет Ростислава, когда администрация звалась сельсоветом.
В те звонкие времена он, приятно фиолетовоносый, встречал шустрого кучерявенького мальца одной и той же не требующей ответа фразой: «Что, Росток, папка водку пьёт?».
Тем выказывал высшее уваженье, поскольку сам пил демонстративно и убеждённо. Это не мешало Иванычу успешно поспешать во всех мелких властных делах, честно им исполняемых.
Весть Ростислава о раскопе он принял с молчаливым восторгом. Протянул ладонь, привычно скучающую по стакану, торжественно пожал сбитые пальцы Роста:
— Поздравляю. Ты герой. Нашёл героя, молодец. Благодарность от всего нашего села, то бишь, поселения.
Полное имя его поста звучало: глава администрации Шумовского сельского поселения. Времена требуют казённого выверта, слова в простоте не скажи.
— Бумага будет какая, помощь с техникой? — спросил Рост, суча ногами от нетерпения.
— Какая помощь, бумага… Копай. Я в район сообщу, там тебе тоже благодарность скажут. Ты герой, ты лётчика… Наш самолёт?
— Да. Шина с названием завода. Но останки трогать без специалиста нельзя.
Иваныч пытливо глянул в окно. Стеснительно пролетавшая мимо сорока с новым изумрудным хвостом по молодости ему ничего путного не подсказала.
— Давай сходи в военкомат, наведи справку. Чего там, ты же не чёрный копатель, не зубы золотые ищешь. Дело благородное.
— Трактор бы какой, лопаточников пару, дядь Коль.
— Чего какой… Жатва на носу моём фиелётовом, все люди в царскую роспись, живая техника до гаечки вперечёт. Ковыряй на здоровье.
Иваныч снова пожал руку, вытянулся, глаза серебряно заблистали проникновенной водицей.
— К военкому-то загляни, объясни по формуляру. А я на совещаловке в районе про тебя скажу, скажу.
Ростистав с тем и ушёл. До райцентра Митрова пять километров, час ходьбы. Военком Быстров тоже, в общем-то, почти знакомый. Осанистый, но с лицом до того озабоченным, что оно казалось плачущим. Он так же протянул мозольную ладонь, похлопал по плечу, так же в торжестве, словно перед строем, выкрикнул:
— Благодарю! Благородное дело затеял, солдатское. Фронтовика нашёл, молодец! Работай. Помощь? Ну какая помощь, у меня весенний призыв до сих пор сочится. Я спрошу, узнаю у начальства, только вот свободней стану. Останки? М-м… Ещё не известно, найдутся ли. А встретятся косточки, сложи аккуратненько, какой тут нужен особый специалист. Ты же благородным делом занят, постарайся с дружком, да.
И обхватил руку, и взглянул, будто медаль вручил. Рост пожал плечами, вернулся к Максу. Тот рассматривал шасси, уже чистое, но ломаное, с обрывком кукожливой шины.
— Куда его?
— Домой снесём, во дворе положим. Раз на трёх метрах лежало, лётчик будет ещё через три. Кабина, мотор… Ещё метров семь рыть. Руби осины в десять метров, лестницу сколотим.
Сколотили, неуклюже всунули в яму, что смахивала на узкий щучий зев. Озирались, скребли корявые стенки; ясно, что истребитель разлетелся при ударе, ничего целого не найдёшь.
Вывалился обросший сыпучей ржою прибор. Несмотря на курсантское прошлое, Рост не понял, что за штука без стрелок.
И тут Макс ковырнул из угрюмой стены сапог с костью внутри. Настоящий фронтовой, с двумя подковками спереди и на каблуке. И внутри же обрывок свёрнутой влажной газеты.
— Ага, — прошептал словно на рыбалке Рост. — Бросаем, сегодня полнёхонько. Тихо, тихо вынимай.
— Первый раз держу человечью кость, — Макс путался тонкими, почти мальчишечьими руками. — Глянь, в сапоге, надо ж…
Страничка, влипшая в голенище, сложена в восемь раз. Сырая, обречённо лежавшая столько лет в земле, шла стонущими клоками. Вполразворота её расстелили на солнце.
— А мосол к жаре нельзя, сразу в пыль рассыплется. Ему надобно сохнуть медленно.
Положили кость и выпавшие из сапога обломочки ступни в фанерный короб, принесённый заранее для главных находок.
— Зароем его там в окопчике. Отсыпать будет легче.
Пока справились, газета подсохла. Нёс её Рост будто блюдо, боясь споткнуться. Следом Макс тащил сапог, подковками в ладонь, как странный бокал; чтоб кирзачные халявинки не оборвались. В другой руке обвыкшееся за день шасси.
Плыл дремотный июньский закат при уже умолкающих соловьях, сорвавших за месяц все свои тенорские голоса. Трели их подхрипывали, щёлки-перещёлкиванья глохли во взрослой листве.
Дома газету попробовали развернуть, она распалась на клочки, но стыковалась; и они разобрали дату: 26 июля 43 года, заголовки все про Орёл да Белгород, где вершилась судьба войны.

4.

Назавтра нашли лётчика. Его разбросало по этим подземным кубическим метрам, размыло многолетними подкожными ручьями, потому кости лежали розно.
— Сильно его закопало…
Максима немного кружило, пальцы вздрагивали, как с подросткового похмелья. Ростислав цепко следил, чтобы ни один фрагмент не обронить.
Отыскался второй лётчицкий сапог, вполовину сломанный, обрывков формы не виделось, она истлела в туман. Всё сложили в тот же короб, даже приборные доски, мятые в щепу.
— Надо дорыть до мотора, — уронил обессиленный, но азартный Ростислав. — Он там внизу.
— А почему мотор, зачем; мы лётчика уж нашли.
— На моторе номер. По нему легко узнать военную часть и фамилию пилота.
Максим плюнул на чёрные свои пальцы, выказывая готовность длить дело.
— Ага, ясно. Что хоть за самолёт?
— Скорее всего, ЛА-5, моноплан цельнодеревянной конструкции. Но не наверняка, крылья растрепало, всё разлетелось. Аппарат рубанулся круто. Части, как тот пропеллер, где-то случайно вымыты и уже снова замыты. Нужен мотор, мотор.
Копали в тесном проёме по одному, вперемен. Лето вошло в зенит, кукушка подавилась житным колосом. Птицы умолкли, хлопотливо обучая слётков парить над счастьем.
Редкие, но густые дожди заливали яму, парни наладились черпать воду ведром, на верёвке вытаскивать. Ладони шли пузырями, и Максим позвал двух приятелей, они про копанья особо не болтали. Про останки вообще знал только Макс.
Вылезли скрюченные шмотья, на встирку белые, словно облитые молоком.
— Дюралевый обтекатель радиатора, — Рост тряхнул перепачканной гривой, обычно ухоженной, а ныне многодневно свалявшейся. — Тут, тут движок где-то.
И сверкнул миг, когда лопата упёрлась в тяжкое, незыблемое, словно приговор.
— Мотор…
Он торчал из дна ямы, вбок стены, литый забытьём, несчастный. Хоть громадно обкопан, вконец ковырнуть его не хватало сил. Полтора на полтора метра, а может и боле.
Ростислав, высокий, но сейчас сгорбленно спотыкающийся, поспешил к Иванычу.
— Мотор нашли. Без тяги не встянешь.
— Ну молодец. А куда его денем?
— В музей какой. Или прям сюда, положим под твоей императорской вывеской.
— Тьфу, — раздумно сказал Иваныч, скребя засиделый бок. — Ладно, там фелмер завёлся, идём вдвоём. Меня одного он пошлёт. А ты человек правильный и слегка нетутошний. Скажешь ему, не уклонится. А в моём славном сельсовете, сам знаешь, давно колхоза и на понюх нету, и тракторов тожеть.
Фермер вышел угрюмый, понятливый. Спрашивать ничего не стал, сел на чистого «Кировца» с витым грязным тросом назади, усадил с собой Роста и динозаврово изрыгнул:
— Показуй.
Въехали в склон, обвернули окопчики, две берёзы подвалили, чтоб ловчей подобраться к яме, спустили трос, долго искали-рыли спрятанный в стене моторный крюк, чтоб подцепить, дюже обвязывали и клинили его, потерявшего цвет.
Вскипел дождь, под рёв грома «Кировец» рванул — но остался на месте, только поднимал передние колёса-лапы, как рыжий таракан, пришпиленный иголкой за зад.
Он, когда-то придуманный для тасканья баллистических ракет по тундре и тайге, был сейчас, казалось, приварен к этой ничтожной рытвине и к самой земной коре.
Мотор вылезал тяжело. Не как притворившаяся центром праздника, набивающая себе цену пробка шампанского — а как люто упёршийся зверь, этакий железный барсучара с полтонны весом, обросший полувековой глиной-коростой.
Всё ж его с сырым пробочным чмоком выдрали, скопом перевернули на приладу, на стальной вскоробленный лист.
— Куда этого летуна? — мирно рыгнул взопревший, пахнущий соляром и бычатиной фермер.
— Ко мне во двор, — замедленно сказал сонный от перевозбужденья Максим. — Тебе он зачем, коровы не летают.
Там во дворе уже валялась горка приборов, кронштейнов и прочих обрывков вроде того первопробного апрельского пропеллера. И рядом гремуче лёг лист с мотором.
— Ну, где здесь номер? — спросил большеглазый, но подслеповатый, как и сестра, Максим.
— На раз-два-три, — ответил Рост тоже слегка судорожно.
Да, номер был. Его полдня тёрли наждаком, и когда на моторном брюхе проступили все цифры, Ростик впервые за лето просиял, чуть не со слезой обернулся к Максиму:
— Мы победили. Узнаем и про самолёт, и про лётчика.

5.

С этим чувством победителя Рост разобрал все снимки, с датами, записями, положил в шершавую папку-непромокашку и двинул по инстанциям. Первым, конечно, явился к Иванычу.
Иваныч встретил с тем же деловитым выраженьем лица, с рукопожатием. Молча вытащил бутылку, кое-что записал и посоветовал опять идти к военкому.
Митровский военком Быстров тоже хранил прежнее плачущее лицо, так же пожал руку, записал фамилию Роста, деревню Шумово, уличное прозвище распадка. И сказал идти к облвоенкому.
Облвоенком спросил насчёт областной власти, услышал, что Рост туда пока не дошёл, сказал:
— Обязательно, обязательно. Ты герой, ты молодец. Останки нашли, можно торжественно перезахоронить.
— Но надо сначала узнать, кто это. Узнать просто, по идентификации мотора. Где-то есть данные об этом. Конечно, не в областном архиве, а вот в центральном военном — наверняка.
— Так давай, езжай в центральный.
— Вы со своей стороны тоже могли бы сделать туда запрос. Я человек сбоку, а вы… Ну хоть с областной властью посоветуйтесь.
— Сам, сам. Чего я буду за тебя медали получать. Нашёл, молодец. Тебе и карту в руки. Всё-всё. А в область скажу. Как только фамилия героя будет известна, так тебе все почести. А у меня записано. Молодец, Ростислав Сергеич. Записано, чем надо, поможем.
Чувство победы изошло летучим флёром. Будто занывающий зуб, вспухало недоуменье. Особенно, когда в облдуме на Роста скосились профессионально-озабоченно.
Ну вроде как на муху, присосавшуюся к виску аккурат во время сиденья в президиуме; и нельзя даже выраженье лица менять, не то что отмахнуться. Надо значительно смотреть вперёд, привычно надув щёки, не тряхнувши лысиной, чтоб согнать эту глупую, идеологически не выдержанную тварь.
Получивши снимки, думец дал бумагу и попросил описать раскопки, на просьбу послать запрос в Москву согласно кивнул, но тоже рекомендовал съездить туда самому.
Рост вышел в окрепшей досаде, на другой день смотал в Москву, в тот архив. «Неужели ещё в администрацию президента пошлют», — грустно усмехнулся, подходя к огромному, лягушисто-растопыренному дому, какими устлана столица. Сторона домов-гулливеров, чтобы каждый пришлый сознавал себя лилипутом.
В архиве сказали голосом трамвайного кондуктора, полупротянувшего тысячному пассажиру билет, но прежде требующего копеечку без сдачи:
— Назовите номер документа, завтра мы его предоставим, вы можете им воспользоваться в нашем зале, скопировать за отдельную плату.
— Что за документ и номер? — опешил Ростислав. — У меня вот только номер двигателя самолётного. А ваших кодовых бумаг я и близко не могу назвать.
— Такой порядок.
И сразу толковать стало не о чем. Ни в какую администрацию президента его и не думали посылать — его просто послали на фиг. Автоматно, не повернув головы кочан.
Тупик, дальше соваться некуда — потому что просто некуда. И останки лётчика никому не нужны. Их спокойно захоронят в братской могиле, как неизвестные. И так далее, и тому подобное. Мотор? Его заберёт какой-нибудь музей. Если вообще заберёт.
В областном военном музее ещё накануне предупредили:
— У нас уже есть самолётный мотор, от ИЛа, год назад пионеры выкопали. Мы бы и ваш взяли, но тут десяток пушек стоит, и места не осталось.

6.

Мотор уныло лежал посреди Максимова двора, с вычищенным номером, бесполезно записанным всеми — и в облдуме, и в районе.
Ростислав вернулся ошарашенный, словно клоп, спрыснутый заморской отравой. Все, кому он поведал о найденном самолёте, как будто слушали скучный рассказ об утреннем завтраке. Никто не выказывал равнодушия, потому что тема-таки благородная; согласно кивали, но врождённая кабинетная летаргия лезла из всех пористых ноздрей и зенок, и это было странно и страшно.
Максим успокаивал, сказал о сестре, которая давеча прогнала Тишку, что лежал вон там в лопухах совершенно растерзанный. Тишка скоро проспался, вылез, сел рядом с приятелями, стал бубнить про Валентину, про то, что предала, купилась на какую-то машину «Ока», на которой стыдно ездить, а его иномарку навороченную и видеть не хочет.
— Я её сейчас просто в овраг сюда спущу всеми колёсами кверху, — жухло бормотал потерянный жадина. — Моя тачка. И что ей, Вальке, надо? Водить захотела научиться, с таксистом спуталась. Это его «Ока» и есть. На неё смотреть нельзя, не то что ездить. Рост, я-то думал, Валька тебя всю жизнь любит. Глянь, а ты её святой считал. Такая, глянь, она у тебя — как Максим. Вежливая мечталка. А она на первого таксора районного запала. А ты ей самолёт копаешь. Я ей свою мерседеску давно предлагал…
Тишка был жалок в этом пустом бреду. Не хотел терять сдобную жену, свою безответную даровую находку. Немецкий перстень торчал, как гнилой зуб, как громадная бородавка. Всё плохо.
Максим мигнул Росту, чтоб не злился на Тишку, на его глупое несчастье, так не похожее на мучения Роста. Самому Максу одинаково зябко и за сестру, и за самолёт.
Он размышлял о старинной их дружбе. Ещё пятилетками они вчетвером барахтались в этом головастиковом ручье именем Нешумный, теперь отсчитали по тридцать годков, якобы узнали жизнь и все её подлые законы, которые не переделать. А они, те законы, вирусно множились, всё сильней вгоняли в ступор.
— Никто нигде не хочет чужих хлопот, — глядя в слоистое косматое небо, заговорил тоже косматый (он сам себя стриг, да и то очень редко) Максим. — Почему люди друг дружку кусают? Потому как чужие. Всё по знакомству, только среди знакомых блюдётся закон чести и добра.
— Да нет, — обернулся Тишка. — Ближние ещё больше кусаются.
— Ага, учи. Знаешь, что один язык океанского синего кита больше, чем весь средний слон с хвостом и хоботью?
— Чего ты всё умничаешь, Макс? Язык… Ты лучше откорми себя, как Валька-слониха, а то и тебя с твоего же двора прогонит.
Соседи вяло ругались, а Рост туманно думал об училище авиаторов. Они меж собой так же незнакомы и так же равнодушны. Но от него не отмахнутся, в силу непостижимого профессионального братства.
В интернете нашёл адрес Армавирского училища. Написал о месяцах учёбы, рассказал историю с выкопанным лётчиком, с номерным движком и равнодушным архивом.
Откликнулись быстро. Товарищество у человека самое сильное движенье; товарищество служебное — тем более. И ответил, главное, человек из Питера, какой-то выпускник, работающий в питерской городской администрации. Учился в Армавире раньше, ему за сорок. Уже хороший пост, а где питерцы, там и москвичи. Он сказал, что послал сигнал представителю президента, отвечающему за этот округ. Вся история передана, тот обещал помощь.
Где-то через месяц Ростислава вызвали в облдуму. Встретил тот же, кто прежде предлагал Росту намарать заявление-объяснение в архив, заведомо зная, что ничего он в том архиве не добьётся.
Запомнившийся лицом-маской, аппаратчик поздоровался с тем же отсутствующим взглядом, с практически тем же виском, на который когда-то села муха.
Но сейчас муха другая. Не надоедливая, а изумрудная, драгоценная, эфирная. Её нельзя прихлопнуть, надо держать под ней голову благоговейно, чтоб невзначай не свалилась. Думец назвал Ростислава по имени-отчеству, вынул казённый пакет весь в чёрных штампах-орденах, тихо сказал:
— Распишитесь в получении документов.
Ростислав хотел разъяснений, но не спросил, внутренним зрением видя: случилось крутое.
Галстучный человек взял уже вскрытый пакет и выложил из него на стол кипу гладких бумаг. Ксерокопированных, с фотографиями, фамилией пилота, с местом-годом рожденья, с названием части, полка, с надписью: «последний вылет 4 августа 43 года, с задания не вернулся, считается без вести пропавшим».
— Пропавший без вести, ёлы-палы, — буркнул Ростислав. — Он сбил двух немцев.
— Это установлено, — ласково сказал галстучный. — Вам помог наш сотрудник-историк. Он писал в архив письма с рассказом вашим и вашего деда. Связывайтесь с ним; а лётчик тем более почти уроженец нашей области, будем передавать останки родственникам, захороним в торжественную дату, со всеми воинскими почестями.

7.

Максим из редкого племени пофигистов-романтиков. В нём причудливо смешиваются цинизм и вера в жизнь. Его слова смешны, наивны, но точны. Он часто засыпает под радио. Слушая рекламу, где нахрапистая врачиха пулемётом тарабанит об эрективной дисфункции, вкусно повторяя это на разные лады и, естественно, предлагая дорогущее лекарство, Максим говорит:
— Смотри, с каким злорадством выступает.
Следя, как француз Депардье упражняется насчёт российского гражданства, бросает с сожаленьем:
— Едва небожитель спускается к толпе, толпа его мгновенно разрывает на части.
Благословляя Роста на хожденья по инстанциям, Максим изрёк:
— Ты сделаешь. А вот москвачане всё сломают. И твою славу, случись она, себе приберут.
В принципе, слом почти приключился, если бы не помощь армавирцев, потом питерцев; то есть, когда включается неистребимый закон доброго знакомства.
Рассматривая портрет лётчика, мальчишки с чудным взором, ангельским личиком, снятым в дремучем сороковом году, Максим сказал благоговейно:
— Ему тут всего девятнадцать, лейтенантику. Сопляк моложе нас, шибко умных.
Ростислав сделал, что ему сказали, позвонил в Брянск администраторам, в карачевскую деревеньку, откуда родом обозначен лётчик, фамилию сверил. Колесо согласований крутилось быстро, без запинок.
Вдруг стали звонить Ростиславу местные мирные казаки с боевыми афганцами, всяческие военизированные друзья-организации. Поздравляли, предлагали вселенскую помощь, готовились подставить плечо.
Из Карачева пришла бумага, что отца героя давно нет, а вот мать ушла из жизни лишь недавно и всё ждала сына. Поскольку сын пропал без вести, её не приняли в колхоз, не дали вспомоществования по старости. Без вести пропавший считался почти враг народа.
Дядья и братья лётчика Ловчикова разлетелись по стране, два племянника стали пилотами. Значит, от него никто не отрекался.
Карачевцы ничего не просили, кроме даты захоронения, чтоб им собраться вместе впервые за много лет. Услышать законно, что их родич вернулся из небытия.
Но править уже взялись большие конторы. Были, естественно, неестественные голосования, сдержанные межрайонные сборы, — потом Росту достойно сообщили о дате. В августе, в дни освобождения города.
Даты хорошо совпадали. На высшем праздничном уровне наши районные власти передадут карачевским останки и под оркестр захоронят.
Ростиславу под расписку вручили строгую пластиковую урну и предложили положить в неё останки. Они с Максимом пошли в овраг.

8.

И тут их ждал чёрный пинок судьбы. Полузакопанной картонной коробки с мощами и сапогами у окопчиков не было. Колючий куст-чапежник поник листьями, словно из-под него вынули не картон, а его собственное сердце-корень.
Рост не понимал невиданного утекновения. Все ждут жирной точки, салютного знака яркой истории, на фоне которой многие уже хотят купить себе славу.
Самые разные чиновно-выборные люди, месяц назад сверкающе отделывавшиеся горячими пожатиями и клятвенными обещаньями, теперь жаждут подержаться за знамя, если вообще не вырвать его из рук разлапистого Ростислава.
Но нужна коробка. Её украли, будто никчемушный лук с огорода.
Дар речи вернулся лишь через минуты. Липкое удушье мысли сменилось отчаянным прыжком в поиск — безоглядно, головой вниз, как в речной обрыв.
— Кто это может быть? — спросил Рост. — Не Тишка ли?
— Зачем ему?
— Ты кому говорил?
— Только тем, кто вынимал мотор. Да про закопку они не знают, она была вот тут в кустах, в овражке, в полустах метрах.
Пошли к административному владыке Иванычу. Тот знал о победе, встретил как высших государевых визитёров, однако при словах о пропаже опустил руки плетьми. Ясно, что ему ничего неясно.
— Был у меня участковый. Но он туда не лазеил. Он чё-то спросил, да не про вас.
Милиционер жил в райцентре, то бишь совсем недалеко. Иваныч связался по телефону, участковый отвечал гонористо. В его лающих интонациях Рост безошибочно почуял, что этот дядёк что-то знает и чем-то повязан.
Они с Максимом примчались в Митров. Милиционер хотел вроде и им погрубить, что-то заикнулся про «без разрешения», чем ещё больше засветил себя. А когда Рост сказал, что через неделю останки будут переданы нашим губернатором соседскому губернатору, и будут траурные бронетранспортёры, будет гимн, прощальный салют, участковый по фамилии Кожуряка полез всей кожей, сделался словно ошкуренный:
— Ну, поступил сигнал. Я просто доложил по инстанции.
— Кому?
— Военкому. Райвоенкому.
— Райвоенком Быстров в курсе.
Разговор как трескучая перестрелка.
— Поступил сигнал, что раскопки ведутся чёрными копателями. Я даже места не видел. Доложил по инстанции.
— Кому?
— Райвоенкому.
— Военком знал с первого дня. От меня. О самолёте. Я его держал в курсе. Не стыкуется у вас. Поедем к нему, сейчас же, — холодно зверея, сказал Рост, едва не взявши мусорка за шиворот.
Райотдел милиции сумрачно прислушивался к разговору в комнатке участкового, готовясь при первом непорядке выдернуть из штанов наручники, словно чеку из гранаты. Шедший малиновыми пятнами Кожуряка между тем сдался:
— Нет, я не нашему Быстрову сказал, его на месте не случилось. А сигнал тревожный, в соседний район сообщил. Тамошним военным ещё ближе, деревня-то ваша на границе районов.
— И что, останки у них?
— Не знаю. Его ребята без меня приехали и выкопали, значит, у них, видно.
— Когда это было? — поджарый Рост яростно лез в штыковую.
— Дней пять назад. Повторяю, поступил сигнал. Тут копателей знаешь сколько. Один Тишка ваш…
Участковый одёрнул мундир, сделался очень деловым:
— Звони тамошнему военкому. Да чего звонить, едь и забирай косточки, там они, точно.
Дело шло к вечеру, но ребята, предварительно звякнув-таки, рванули к соседям. Военком по фамилии Мелюсько ждал их, тоже весь в пятнах, но не малиновых, а серых. Он был и не такой, как Быстров, лицо у него вовсе не плачущее, а волевое; но сейчас как у пленного, поставленного к стенке.

9.

— Нету мощей.
— Как нет?
— Их уже это… погребли.
Нутро Роста в который раз оборвалось:
— Когда?
— Да вчера. В десяти километрах, в Курской области. Там хоронили найденных в округе неизвестных воинов. Братская могила совсем новая, чего вам горячиться. Все почести героям возданы.
— Как так можно? Почему так быстро? Наш военком знал о лётчике и имя его мы нашли. Он теперь не неизвестный, он подвиг совершил.
Вопросы и слова бессмысленны, но Рост кидался на военкома грудью, отчаянно, почти в истерике.
У него была агония. Такого дикого исхода не ждал. Военком шёл испариной, из подмышек текли тёмные струи.
Оказалось, человек он честный.
— Ребята… Я вообще-то атеист, хоть это сейчас немодно. Да, участковый ваш звонил, бубнил про чёрных копателей, мои съездили, нашли вашу ямину и рядом подкопку с костями, привезли всю коробку, я её поставил вон туда, наверх на шкаф, под самый потолок.
Грузный военком, извинительно кивнув, рывком расстегнулся, вскочил, выхватил початую бутылку из тумбочки, опять просительно кивнул и залпом, прямо из горлышка заглотал водку почти целиком. Не закусывая, не садясь, дохнул, прислушался к себе и продолжил:
— Наутро мне дежурный говорит, мол, что там у тебя на чердаке всю ночь как бы цокало. Да пошли вы, отвечаю, но следующая смена наутро опять, и уже испуганно: цокает, будто ходит! Тогда я снял вашу коробку, открыл, увидел в уголку сапоги. На каждом по две подковы. Это молодые так делали. На каблуке казённая подковка, а они сами ещё и на носок прибивали вторую маленькую. Чтобы цокало форсисто, щеголисто. Отец-фронтовик рассказывал.
Военком допил водку тем же макаром, уже без вздоха и прислушиванья.
— И вот эти цоканья две ночи по чердаку шли, гулкие такие. Охрана отказывалась дежурить… Я повторяю, я почти атеист, но мне эта ведьмачья мистика…
— Уточните, пожалуйста, — лохматый Максим, сладко ведающий всё мистическое, не выдержал. — Цокали как на параде, или как на клубных танцульках?
— Хрен их знает, но дежурный отказывался принимать ночной пост. А тут как раз куряне-соседи делали братское захоронение. Я и отдал…
— Без всякого акта? Без документов?
— Не, ну вот бумага. Останки неизвестного воина, и так дальше, по форме.
Рост забегал по кабинету, чуть не сбив ворсистым затылком низенькую лампочку.
— На них живые родичи больше полувека хотели взглянуть. Он ценой жизни двух мессеров сбил, и это только полмесяца, как выяснилось.
— Ребятки, оно же цокало… — застонал Мелюсько. — Он же ходил по крыше, по чердаку. Как только я отдал эти косточки, так шаги кончились. Я сам с охранниками тут давеча сидел. Всё, герой упокоился, с честью предан земле.
Максим попросился на щелястый чердак, что-то там фотографировал, но никаких следов не нашёл. Лишь казённая пыль с несколькими папками, с никому не нужными штампами, к военному делу даже не относящимися, да две треснувшие плитки шифера.
Слез с лицом, похожим на скучный сухой репейник, кинул разочарованно:
— Дядя, там шиферины все в перьях.
— И что?
— А то, что какая-нибудь невоеннообязанная сова три ночи у вас на чердаке терзала придушенную куропатину.
— Врёшь, — разинул рот военком. — Сова птица тихая.
— Она в полёте тихая. А клювом и когтями стучит будь здоров.
Мелюськин рот стал орудийным жерлом, из которого, как дымком после холостого выстрела, слабо тянуло водкой и кислым озарением.
— Ах они паразиты, — просипел военком в адрес своих бравых сторожевиков. — Это они вот здесь мои бутыли обнаружили.
— Как им козлиные копыта не причудились, — Максим не сдерживал раздраженья: долгожданная мистика снова растворилась в житейской бестолковице.
Рост оцепенело стоял, закрыв глаза. Кучерявинки на высоком затылке словно шевелились, будто задетая военкомовская лампочка таки подожгла их.
— Преступление, наше общее, — потерянно шептал. — Не вскрывать же братскую могилу. Что делать? Родственники об останках знают, губернаторы знают, газеты вот-вот раструбят, дата намечена. Все ждут от меня урны, а она пуста…

10.

Пустые мысли сыпучим песком забивали голову, гремуче взламывали виски.
— Коробку надо было прикопать дома, какой же я дурак.
— Ни один дурень никогда не осознаёт себя дурнем, это против природы, — утешающе буркнул Максим. — А коли хоть раз осознал, он уже не дурак.
— Ага, умничай, — отмахнулся Рост.
Военная комната косо плыла древним подбитым челном и её холщёвые плакаты висели перед глазами мятым опавшим парусом.
Максим сомнамбулически рассматривал их, никчёмных — затем вдруг спокойно, с расстановкой произнёс:
— Мы выкопали самые большие мослы, да и то не все. А боковые в стенках ямы. Их разбросало при взрыве. Найдём. У нас четыре дня. И столько же копателей соберём.
— Я дам своих, — сказал Мелюсько абсолютно трезво и умоляюще, как мальчик, просящийся на фронт.
— Нет, управимся. А то ещё нечистый другую каверзу устроит. Мы ведь прежде всего лезли к мотору, а косточки выбирали просто так… транзитом. И половины, небось, не собрали. Теперь выметем подчистую, пока дожди не ударили. С утра начнём.
— Всё-таки возьмите моих, — канючил Мелюсько.
— Вот что, — твёрдо ответил Рост. — Никому не говорите обо всём этом. Если высокое начальство узнает про такой скандал, полетят головы. И районная, и ваша, и участкового, и даже моя. Об этом узнает весь мир. Так что лучше своим служителям не говорите. Мы к вам не приезжали.
Военком податливо опустил бритую главу, шаря выпуклым глазом по собственным орденским планкам, — будто кошмарно представил, что гневный ветеранский трибунал их уже срывает перед уличным строем бабок. Рост смягчил тон, добавил:
— Это я говорю во имя родственников лётчика, они просто не выдержат нашего безумного разгильдяйства. Теперь главное найти несколько невскопанных останков.
Три дня односельцы ширили яму, расковыривали осколки, просыпали сквозь сито прежде вынутую землю, уже проросшую ненасытной травкой, нашли кисть, нашли стопу, матовые рёбрышки.
Случилась удача. Вынули из осклизлой стены парашют, упакованный. Внутри блеснуло оранжевое полотнище, целое, не сгнившее, аккуратисто сложенное.
Но сейчас не до него. Клали в урну останки, и просеянные, и вновь найденные. Максим фотографировал, бормоча, что светлых пятен уходящей к небесам души на снимках нет.
Ребята не слушали этот его обычный мистический угар. Про цоканье и соседа-военкома Максим с Ростом молчали. Мощей набралось не меньше прежних, мелкие, ломаные фаланги пальцев, ключицы, запястья. Всё сложили на восковую бумагу, в казённый ящик-урну.
Утром Ростислав отвёз урну в райсовет, так приказано областными органами. Ему ласково, как пионеру-отличнику, ответили, что передача через два дня. А следом торжественное захоронение.
— Вы приглашены на оба мероприятия, как самые почётные гости. На этом настаивают родственники, ну и конечно представители власти. Вам выдадут парадную поисковую форму. Сколько вас? Всем по размеру, прогладите к мероприятию сами.
Вот ещё одно словечко-тарантул: «мероприятие». Неистребимое, членистоногое.
— Мы гости к мероприятию, — в досаде бросил Максу. — Поторчим вместе с прэд-ставителями. А я думал, это веха… Всё в жизни поменялось, кроме пистонных слов из протокольной казны.
— И кроме любви к отеческим гробам, — возразил Максим, чеша промытые в ручье лохмы. — И это уже не казёнщина. Так что успокойся, намыль свои мутузки, повысь кучерявость.
Шумовский ручей Нешумный принял Роста, окропил к терпенью.

11.

Быстров обеими руками, словно штангистские блины, ожидающие спортивного рекорда, тяжко поднёс Росту горку сложенного камуфляжа, сказал гордо:
— Из военчасти прислали, специально тебе.
— Нас двое.
— Ну да. Двое в поле не воин. Давай одевай и приводи всех пятерых. Пусть народ видит, какие в нашем районе парни боевые. Ты там скажи про это. Герои. Родственники-то будут?
— Там. Тут зачем, тут передача от власти к власти. А там будут.
Но приехала девчонка и сюда. Вся в золотых копеечках-конопушечках, назвалась дочкой того племянника, который после войны тоже на всю жизнь выбрал лётное дело. Речи были у Вечного огня, начальники выступали привычно. Военком, глава наш, глава ихний. Парадный марш перед ними, воинские флаги-стяги.
Рост говорить в общем-то умел, парадные речи звучат одинаково. Лишь не затяни, не утоми. Девчонка тоже сказала; без лишней судороги, затем отошла к Росту, глянула в глаза, будто какому архимандриту, и с детской картавинкой лопотнула:
— Можно посмотреть место гибели моего дедушки?
— Да, — Рост обернулся к начальству, оно согласно кивнуло.
Поехали колонной, Максим указывал, конопатая девушка сидела с Ростом в военном «уазике», доверчиво прижавшись.
У взгорка ей дали венок. Продрались по скошенному полю, открылся свежий берёзовый крест, вкопанный вчера, не ошкуренный, тонкий и высокий.
Девчонка, пугливо изогнувшись, глянула в яму, зажмурилась, её отшатнуло обратно.
— Пока не засыпаем, там могут найтись ещё какие-то самолётные обломки. А парашют привезём уже послезавтра, перед захоронением. Он ваш. А са…
Хотел сказать про сапоги, но осёкся, защемило у Роста и голос, и душу. Заикаться про то нельзя, хотя доверчивый взгляд девчонки, словно радарчик, ловил каждое движенье парней.
Господи, с такой гнойной тайной он должен теперь жить. Тот курский герой теперь считался неизвестным; и сапоги, значит, тоже были неизвестными, несуществующими.
Хотя Мелюсько всего неделю назад чин по чину отдал их в сельский школьный музейчик близ той курской братской могилы.
— Спасибо, милые, — гостья осторожно обняла взрослых своих друзей и от неё прянуло чистотой. — Вы самые родные, вы мои братья, понимаете это?
Земля жгла ноги калёной плитой, душа горела стыдом. А девчонка-золотинка льнула, смотрела на небо.
— Ничего, что место глухое; даже, может, лучше. Главное, небо осталось то же. Правда?
— Да, небо никогда не меняется, сколько лет ни пройди, — фанерно выдавил Ростислав. — Потом тут украсим, памятный знак поставим. Но сначала землю перепроверим. Приезжайте следующим летом.
На том кончилось. Через день все пятеро поехали на Брянщину. Рост предложил Вале, даже Тишке. Тот спешно отказался, а Валя молча смутилась.
Трое шумовских ребят, выдёргивавших мотор и недавно собиравших остатки косточек, а сейчас прочно молчащих, — согласились, конечно, играть роль до конца, покорно облачились в камуфляж. Они, совсем юнцы, тоже чуяли потустороннюю жуть не до конца понятной им истории.
Пятёрку пропустили вперёд, следом за родичами; сухо, но в тон скупому звучному действу трижды выстрелил караул, мягко прогремел бронетранспортёр, медленно подвёзший зелёные венки в алых лентах. Всё по уму.
Оранжевое полотно парашюта военные умело развернули, оно вполне сохранилось, сияло и осеняло округу. Затем его так же ловко, по десантной науке, сложили, строевым шагом поднесли Росту, чтобы он передал парашют родственникам героя.
Рост ёжился под преданными взорами чужих людей, считающих его кровным братом. Он в который раз сказал о своём деде, каким тот увидел бой, как на его глазах рухнули за горизонт два чёрных мессера и как лейтенант Ловчиков целил смертно упасть на вражьи зенитки, но не дотянул, вонзился во взгорок на полном форсажном лету.
Были фото, телевидение, газетчики — они словно бы распинали Роста; однако лишь Максим заметил боль, бьющую из глаз друга.
Рост боялся смотреть в хрустальное личико девчонке, неотрывно державшей его под руку и глядевшей, как на драгоценного спасителя.
— Вы такой печальный, — с тревогой шепнула она.
— Просто необычно всё это, — глуховато отозвался он. — Смотрят, словно герой я, дурачок, а не ваш двадцатилетний дедушка. А мы все перед ним в неоплатном долгу.
Дежурная правильная фраза, но знало бы это милое существо, какой смысл вложил в неё Ростислав.
— Да, да…— поспешно согласилась она, — и вы сделали подвиг, по крайней мере, для меня, моих родных. Нет, для страны.
Тоже обычно, правильно.
Житейский шаблон нужен уже хотя бы потому, что не даёт хода ненормальности. Солнце тоже кружит по шаблону, и мы вовсе не думаем, что сами кружим около него.
Вернувшись домой после этой кутерьмы, слыша, как сердце длит трепыханья, Рост прямиком шагнул к участковому Кожуряке.
— Выкладывай правду, — металлически сказал. — Почему звонил Мелюське? Наш военком, повторяю, всё знал; и ты, уверен, знал.
Кожуряка розово ужинал, чуть не пронёс огурец мимо розового рта, но тренированно попал:
— Говорю, Быстрова на месте не было. А сигнал серьёзный. Я и позвонил соседям.
— Не ври. История очень дурно пахнет, полетят посты и кресла. Я после сегодняшних мук уже ничего не боюсь, а ты о своей башке подумай.
— Чего ты хочешь, Ростислав Сергеевич? — Участковый оторвался-таки от сметанной окрошки и встал, утираясь рукавом. — Какие муки?
— Из-за потерянности, почти униженности; тебе не понять. Хочу знать, кто тебя навёл. Больше ничего не надо. Неужели Тишка-гад?
— Да нет, Тишка ни при чём, — потупился хозяин. — Это… Не скажешь ему?
— Условия не ставь, хоть ты и власть. Скажу, не скажу, не твоё дело. Если и ножом в брюхо пырну, тебя не спрошу.
— Да ты что, брось.
— Брось — на авось. Мне с этой гнусной тайной дальше, может, и не жить, не выдержу… Ладно, фамилии твоей никому не назову, обещаю. Без обиняков — кто? Кроме Тишки некому.
Кожуряка резко скребанул щеку, словно гнилой брезент надорвал:
— Да этот… его наследник, преемник. Ну, который отбил Тишкину жену, Вальку-то.
— Таксист с «Окой», что ли? Одутловатый такой?
— Да, он. Чего-то подозрил.
— Кого заподозрил? Тишку этого, клеща перстнявого?
— Эх ты, Рост Ростович, ас-асович кучерявый. Валька-то, считай, не от Тишки ушла, а от тебя…
— Идиоты, — растерянно сбавил Ростислав. — Ничего у меня с Валей не было никогда. Мы друзья по раннему детству, и всё.
— Лучше б было, не так бы тосковала девка. А вообще, не моё дело. Пришёл этот автомобилист благообразный… На Тишку гнал. Говорит, немцев накопал, теперь за наших взялся. Ухоронку, мол, сделал возле ямы. Про тебя ни слова, только про Тишку. Известно, счёты соперничьи. Окрошки хошь?
Рост махнул рукой.
— Про меня, не про меня… Тут от борта в угол. Все знали, что именно я копаю. Но почему ты к соседям позвонил?
Злая предосенняя муха со вжиком села на пахучую миску, без боязни слушая занятой людской спор.
— Ну, я ж не совсем лоханутый. Знал я, конечно, что наш военком с тобой в контакте.
— Наконец верю. Чем тебя автошник купил, чем покойный русский лётчик помешал?
— Да й… Не пойму. Вот и Тишка… Зуб золотой немцевый предлагал, раньше, до тебя ещё. Не нравится мне он.
Рост увидел, что какие-то цветные делишки у Кожуряки по гробокопательству были. Перепадало ему. А от кого, не суть важно. Он ушёл, не прощаясь.

12.

Ростислава донимали в городе, районе, деревне; разные болтушные знакомые да косноязыкие журналисты. Он говорил нехотя, отрывисто, боясь сронить лишнее.
Потом показалось, что о нём забыли, прошло несколько разных торжеств. Они лезли обыденной чередой, стирая предыдущие, чтобы быть стёртыми следующим. Только у Роста, да ещё, может, у Максима вся эта история зудела, как не вынутое пчелиное жало, сидела опухолью.
Потом явилась Валентина. Прокралась в сумерках, огородом. Зажала ему рот, обняла, прижалась тугой перинкой. Хоть пришла, по её поспешным словам, не за поцелуями, а чтоб избавить от мук, о которых проведала от брата.
— Таксиста нет, тоже прогнала, как только стал грозить, что напишет во власть. Про курское захоронение.
— Тишка и участковый смолчат. Ничего, через время всё сойдёт за легенду. Главное, чтобы брянские ребята попозже узнали. Может, вообще не узнают, хорошо бы. Тут вот письмо от девчонки той пришло…
— Ты её полюбил?
Спросила мирно, мимолётно, не снимая объятий.
— У меня для этого душа ослабла. Я тайный преступник перед ней и другими… Чего таксор добивается?
— Говорит, справедливости хочет. Чтобы курскую могилу раскопали и останки соединили с брянскими. То есть, и там копать.
— Скажи ему, Мелюсько ещё тогда останки нам вернул и мы их вместе с остатними в общей урне передали. И что его первого военком обещал привлечь; за навет.
— Никуда писать не будет, тихо перебесится, опарыш. Просто ревнует; не к Тишке, а к тебе.
Рост наконец ответил на ласку, обхватил пухлые податливые плечи.
— Догадываюсь. Дурёха ты, Валя, сменяла шило на мыло.
— Куда деваться, если ты на меня никогда не глядел. Всё стюардесс высматривал. Выглядел хоть?
А сама прижималась, накрыла жгучими губами, и Рост удивлённо отметил, как хороша и горяча она, соседочка, которую за женщину никогда не считал, поскольку с четырёх лет они барахтались в мутноватой и угретой ямке ручья, наперегонки пытаясь поднырнуть под самое донышко.
Валя для него осталась той малышкой, и себя он с ней до сих пор таким чувствовал, голеньким мальцом со струйкой зачёрпнутого донного ила, стекавшего с губ на пузцо — что у него, что у неё.
Они тогда взахлёб смеялись, плюясь этими струйками друг на дружку, а Максим, постарше их на годок, отмывал обоих голышей, одинаково беззлобно шлёпая по попкам. И солнышком плыло над ними счастье, и ничего лучшего в их жизни, оказывается, потом не было.
— Брат говорит, ты меня лемуркой за глаза дразнишь. А мне приятно.
— Нет, лемур это он. А ты каспийская нерпа, у неё глаза такие же огромные и беззащитные.
Вошли в дом, надолго забылись.
— Знаешь, а ничего, что косточки покоятся в двух, даже в трёх местах, он же над всей землёй летал, — задумчиво шептала Валя, душистой подушечкой лёжа у Роста на плече.
— Вот как девчонке объяснить. Братом называет, просит рассказать и про дедушкин сорок третий, и про мои раскопки, и про себя.
— Как её зовут?
— Надя… Вроде бы.
— Не хитри, «вроде». Сестрица теперь у тебя есть; или, можно сказать, дочурка. Всё ей когда-то расскажешь, пусть годы пройдут. А до того я тебя от себя не отпущу. Ты мне по размеру, понял? По размеру сердца. И в городе с тобой буду, и здесь.
— Лады, милая моя нерпушка. Максим, надеюсь, не осудит.
— Он от радости прыгать станет. И сказочку мистическую про нас выдумает.
Через год повзрослевшая Надя приехала с грузовиком, забрала у Максима со двора авиамотор, укрыто провалявшийся столько месяцев.
— Как грузовичок добыла? Дорого, небось.
— Это мой. У меня небольшой бизнес.
— Ты прэд-прини-матель? — засмеялся Ростислав. — Зови себя купчишенькой.
Надя тоже засмеялась, конопушечки радостно запрыгали по девичьим щекам.
— Не приживётся снова. Ушло, как слово «похлёбка». Даром, что Сумароков злился на слово «суп»: «Безмозглый думает, язык российский туп. Похлёбка ли вкусняй, или вкусняя суп ?».
— А слово «лётчик» предложил Пришвин, вместо чужого «авиатор». Прижилось ещё как, — Рост щёлкнул образованную Надю по облупленному носику.
Она знакомо прильнула, и через плечо улыбнулась Вале. Ей всё тут виделось родным.
Ходили на склон, к новенькому дубовому — в память «цельнодеревянному» ЛА-5 специально выбрали дерево, а не металл — обелиску. Прикрепили шурупами фото, то самое, увеличенное с военного документа, другого не было.
Чуть ниже повесили привезённую чеканку, такой изящный белый самолётик.
Явился бритый Мелюсько, собирающийся в отставку.
— Как дела, цокнутый дядя? — приветствовал его Ростислав, когда Надя чуть отошла за ромашками.
— Да ездию к курянам, — благодарно подмигнул ещё более погрузневший военком. — Шефствовать помогаю над братской могилкой. Хорошо там, ухожено. Без всякого цоку.
Помедлил, крючковато осенил себя знамением:
— Вот те крест.
Прилетевший из-под облаков полосатый шмель сел на обелиск и беззвучно поцеловал хоботком чеканный белый самолёт.

Протоиерей Алексий Лисняк, член союза писателей РФ, член секции «Профи», родился в 1975 году в городе Эртиль Воронежской области. Автор книг прозы «Зимнее тепло», «Праздник жизни», «Бананы на березе» и др, печатался в журналах: «Наш современник», «Сибирские огни», «Бельские просторы» (Лауреат года) и др.
Живет в селе Орлово Воронежской области.

 

 

Коля из деревни Зуево
рассказ

Коля из деревни Зуево это настоящий богатырь. Плотный – кровь с молоком, и кулачищи – во! Плечи широченные, а душа ещё шире. Коля добрый, как медведь из детской сказки: чеши его против шерсти, тяни его за уши, хоть запряги его – всё стерпит с застенчивой улыбкой. Но зато, если Коля унюхает кому несправедливость, или ещё хуже – кощунство, тут уж лучше сразу улепётывай.
Вот, когда ещё Коля ходил в парнях, деревенские повадились на дискотеку в район. На чужом пиру, известно, пришлым иногда не везёт – прилетает. Ребятки и брали с собой Колю «на счастье». Он войдёт с ними, станет в уголке, топчется. Местные видят с кем Коля и деревенских не задирают. А Коля ждёт, пока парни надрыгаются с девками под «Руки вверх», охраняет. Потом вместе возвращаются шумной кривоватой компанией.
Вот идут они как-то раз подогретые, весёлые. Перед их деревней на дороге ржавый знак «Зуево». Обладая остроумием никак этот знак не миновать. Остряк в компании есть – это Эдик. И как он раньше-то всегда мимо проходил?! А тут… «Зуево»… Замазал Эдик первую букву грязью, и пальцем по грязи вывел изящный икс. Ржали все, дружно. И Коля тоже сначала ржал. А когда сообразил, что это над его родной деревней совершилась такая несправедливость, кощунство… Ох… Эдик не успел испугаться, не вякнул, летел с насыпи в канаву – кусты трещали. Пацаны на Колю вылупились, мол, ты чего? А он в землю уставился, мол, ничего: «А чего он!..» Эдика из канавы достали, и Коля сам же помогал ему выдирать репьи из кудрей, и грязь снимать со знака.
Время идёт, Коля взрослеет. Отслужил срочную, вернулся к отцу с матерью. Тут колхоз развалился… Коля стал наниматься общественным пастухом и привык к этой должности, как будто для неё родился. А чего ему: на лошадёнку всем миром скинулись, он и рад.
Собирает Коля на зорьке коров со всех улиц на своей клячонке – кажется вот-вот надорвётся под ним бедная лошадь, сдохнет. Пригонит стадо на луг, кляча отдышаться не может, язык высунула, а он дремлет в теньке под вязом. Чем не жизнь! Лежит Коля радуется, кулак под голову, гоняет в зубах травинку. Всё лето – праздник! Всю зиму отпуск.
Годы потихоньку идут…
Пора бы Коле ожениться, а он стеснительный. Да и нет в Зуево, нормальных невест. Нормальные разъехались…
Но зато пришёл час, дождалась Зуевская заброшенная церквушка себе настоятеля. Прислали батюшку старенького, лысого, совсем постного. Однако весьма бодрого. Батюшка сразу деревню обошёл, со всеми перезнакомился. Коля ему очень понравился. И как так получилось, что Коля к батюшке тоже сразу привязался. Душа запросила, что ли? Сроду ведь он до своих тридцати трёх попов не видал. А батюшка и рад – помощник ему, кадило подавать. И стал Коля алтарником. Пошили Коле стихарь-дирижабль…
Вот, идут они на малый вход: бабульки чуть слышно попискивают с клироса, алтарник со свечой боком еле-еле просовывается во вратницу – вот, гляди, дверной проём лопнет, разойдётся – ступает, половицы под ним гнутся, а следом маленькой бесплотной тенью отец-настоятель. И голосок его такой:
— Прему-удрость, про-ости! – искушение, прости Господи! Ну как тут молиться? Зрелище…
Вскоре затеял батюшка в храме ремонт, и началась у Коли хлопотливая пора. Успевает и со стадом, и в церкви. Что-то грузит, что-то месит, что-то пилит всё лето. А ближе к осени послал где-то Бог настоятелю средства и тот заказал комплект колоколов…
Вот, привозит машина заказ, манипулятором всё сгружает. Собрались возле церкви люди, глядят: пять колокольчиков, так и сияют, новые. Главный, наверное, под центнер, остальные поменьше. Солнце на них поигрывает. Зуевские о таком и не мечтали, радуются. Батюшка к народу повернулся: надо, мол, кран нанимать, поднимать их на колокольню. А тут Коля: зачем кран, я сам подниму, и сам повешу. Никто не удивился. Немного, конечно, посомневались для порядка, но на том и порешили. Назначили дату, пригласили благочинного, фотографа из районки, начальство…
В назначенный день собралось всё село, все три сотни. Благочинный в шёлковой рясе, сельсоветский глава на УАЗике, участковый. Коля – при своей вечной телогрейке. Отслужили молебен, погундели речи и началось. Четверо мужиков подняли большой колокол, Коля под него головой подлез, принял на плечи. Благочинный открыл рот:
— Вот это ж бывает такой медведь!
Фотограф забегал вокруг, щёлкает.
Коля качнулся и двинулся к трапу – колоколенка невысокая, трап положили от пожарной машины, длинный, не шибко крутой. Мужики засуетились вокруг медведя, под ногами путаются, как будто помогают. Вот Коля шагнул на трап, тут помощники отстали, пошло легче. Трап прогнулся, заскрипел. Народ примолк, батюшка крестится. Коля шагнёт – приставит ногу, ещё шагнёт – постоит. Видно и такому богатырю тоже не всё просто. А на полпути, сам потом говорил, даже испугался. Духу, говорит, вовсе не осталось, назад нельзя, вперёд не могу. Не бросать же. Стал про себя молиться и как-то, сам не заметил, добрался до верха. Тут сразу и мужики за ним по трапу бросились колокол принимать, крепить. Следом и фотограф. Коля на цыпочки привстал, поднял колокол к хомутам, мужики сунулись вставлять клинья. Глядь, а клиньев-то и нет. Заорали вниз в народ, чтоб там на земле поискали. Слава Богу, быстро нашли их, возле молебного столика валялись. А Коля всё держит. Клинья принесли, опять Коля на носки приподымается, мужики давай клиньями в ушки целить, а тут фотограф: «Дай-ка с этого боку щёлкну. Да погоди, вот теперь отсюда зайду». Коля на него даже заругался. Потом спохватился, что Божье дело совершает, и позволил щёлкать этому ироду, сколько влезет. Ну, с Божьей помощью всё прошло хорошо. Колю потом долго в народе хвалили. После и газета пришла, фотографию разглядывали: впереди благочинный – шёлк переливается, с ним – глава, сбоку участковый цветёт, где-то вдалеке батюшкина бородка отсвечивает. А позади всех, почти не видно – мужик с колоколом вместо башки…
С новой звонницей Зуево будто ожило. Вроде всё по-прежнему: ни работы, ни дорог, ни фельдшера, ни газа, а только слышишь, как утром колоколенка поёт и на душе праздник – самое что ни есть Светлое Воскресение. Местные ребятишки намостырились хорошо звонить. Батюшка сам с ними лазил, обучал…
Как-то на зорьке Коля гнал своё стадо, посвистывал. Вдалеке, в пойме – видно – туман. И зябко пастуху туда глядеть и радостно. Давит свою клячонку, улыбается. Стало стадо дорогу переваливать и немного замешкалось – взросло что-то вкусное по неезженым обочинам. Коровки пасутся, Коля на кляче, как Санчо Панса на ишаке, сидит. И сроду в это время никого по дороге не носило, а тут сразу целый Лексус. Розовый и номера столичные, гудит:
— Эй, деревня, коров убери!
Коля стал просить, чтоб не гудели, коровы пугаются. А те светом моргают и ещё шибче. Коля извиняться, мол, мы сейчас, мы скоро. Ну, замешкались чуток, это же животина, глупая. А те опять на Колю, мол, это ты животина: козёл ты и коровы твои – козлы. Коля давай их упрашивать, мол, если уж совсем спешите, так на вашем джипе можно ведь и сторонкой вот тут вот запросто объехать. А Лексус ни в какую, дай ему дорогу и всё. Тут, как на грех, в деревне колоколенка запела. Коля картуз долой, как был на лошади, так и давай креститься на деревню. А эти в машине увидали и совсем разозлились:
— Козёл, — говорят, — ты. Но не простой козёл, а православный! И церковь твоя…
Ну… Зря они так. Ох… Коля покосился на них, перекрестился последний разок, картуз натянул. Поравнялся с розовой машиной, к самому окошку подъехал, откуда лаялись. Немного на лошади склонился, будто хотел в окошко заглянуть…
Хорошо, что водитель отстранился. Медвежий кулачище летел полукругом, снизу. Если б челюсть поддел или ухо зацепил, то грех был бы великий. А так изнутри шарахнул в крышу, как раз над водителевой головой и ладно. Тогда уж джип гудеть перестал и объехать согласился, как Коля и просил в самом начале. И всё благополучно, миром и добром.
Наверное, до сих пор торкается где-нибудь в столичных пробках красивый розовый джип с огромной шишкой на темечке…

Лето – самая пастушья страда. Это только со стороны так, будто ему – не бей лежачего. А кто пробовал сам, тот знает, каково оно: ты их для начала попробуй собери в кучу, попробуй перегони куда-нибудь, если конечно получится собрать. Тогда уж и рассуждай. А если пастух со слабинкой, они это чуют. Шалят, как всё равно сговорились. Лезут, глупые, во все стороны. А Колю коровки слушаются, как своего. Он только подумает, поднимется им сказать, а они уже угадали и идут, куда полагается. И народ доволен, что не надо больше всем по очереди пасти.
В церкви совсем сделалось уютно. Всё оштукатурено, побелено, печку к зиме переложили, дров запасли.
Но вот, совсем гладко-то всё не бывает…
Как-то смотрел Колин отец перед сном новости. Коля мимо проходил и тоже уставился в ящик. А там… Ох… Увидал Коля, где-то батюшку обижают. Одного обижают, а другого убивают. Задышал Коля как-то не хорошо, глядит. Отец на Колю косится, уже что-то чует. А в телевизоре теперь школу бомбят. Коля не моргнёт, уставился, а там стали церковь обстреливать. Ох… Зря они так. Поиграл Коля желваками, пошёл к соседу, постучал. Сказал ему, чтоб он стадо принимал, отвёл ему свою клячу. Вернулся в хату, собрал рюкзачок, сунул в штаны паспорт с военником. Мать спросила, мол, ты куда? Коля на телевизор кивнул: «Туда». И на заре уехал.
Плохо стало без Коли, пусто. Коровы с утра мычали, ни в какую не слушались нового пастуха. Тот даже матерился.
Да и не одним только коровкам худо: как-то батюшка сам уголь в кадило сыпал, неуклюже сыпал, отвык, подрясник прожёг до дыр. Всё что-то из рук валится.
А ещё потом было, один Зуевский мужик как-то поехал в район картошки продать, вернулся без картошки и без денег, и в глаз получил. Говорил: «Был бы здесь Коля, шиш бы они мне».
И так всё как-то вокруг провисло, ослабло…
Но зато потом Колю увидели! Увидели в новостях. Со спины, правда. Подхватил медведь одной ручищей раненого, бежит, свободной лапой пятерых зелёных раскидал. Пули свистят – его не берут! Мины воют, земля дыбится, страшно. Увидал на бегу – ещё один свой сковырнулся, и того подобрал. Живёт силушка, других из-под смерти уносит…
Ну, и кто же это ещё, как не Коля?
Батюшка среди недели затеял по этому случаю обедню о здравии, Колю поминать. Колокольня разливалась! Обрадовались все, что Коля нашёлся, только об этом потом и разговаривали.
Больше всех, конечно, этой новости радовался пастух: совсем ведь пастуха никто не слушает, измучился. Говорил: «Раз Коля там объявился, значит там всё теперь наладится. Будем ждать».
И то правда, скорее бы уже наладилось, скорее бы уже возвращался Коля – скорее бы Зуевским коровкам облегчение…
Ждут…

Про грустные глаза

«И не надо жечь глаголом — Прячьте спички от детей! Их ещё семья и школа Отглаголит без затей. Отгламурит, откутюрит От забора до свистка, Завернёт в макулатуру Велик могучим языка». Это не шутка, это не вырванные из контекста юморески строчки, это не забавы второгодника из первого класса. Это законченное произведение (якобы стихи) из оччень уважаемого толстого журнала. Из весомой подборки, в которой автор раскрывает себя, как самоуверенная стриптизёрша.

Вот он – якобы поэт, утверждающий для всяких пессимистов, что мы пока, слава Богу, живы: «Нет Востока, и Запада нет. Что уж о сердцевине, где, червяком угнездившись, поэт Выгрызает себе имя. Нет еврея, и эллина нет, Яблоко насквозь червиво. Но если червяк оставляет след, Значит, мы ещё живы.»

А вот – якобы начитанный патриот, хорошо осведомленный в поэзии, использующий её перлы для выражения любви к Родине: «Под соответствующим грифом В заветной папочке храним Не кучку ширпотребных рифм, Не хрень Эзоповой брони, Но брань суровых приговоров, Борея хладную печать На белой нечисти простора, Умом которой не понять».

А вот рассказывает о том, как трудно ему, поэту приближенному к самой верхушке российской власти, как несказанно устал от своей деятельности, но руководитель (царь, президент) не даёт ему разрешения на отдых: « — Поживи в глухой провинции у моря, Отдохни от цареградских интриганов, Где ни войн… лишь только волны волнам вторят, И пиши хоть запорожцам, хоть султану. — Всяко место крепко связано с предместьем, Голос царский перебьёт прибоя грохот. Мне теперь доподлинно известно: От Империи не отдохнуть, но лишь отдохнуть.»

Конечно, перепечатывать всю подборку нам нет смысла. Но если читателю понравилось, пусть он откроет один из главных литературных журналов страны под знаковым названием «ЗНАМЯ». И не только за пятнадцатый год. Стихами этого автора журнал открывал четырнадцатый год, печатал его в 13, 12, 11 годах… И совсем не потому, что в журнале работают одни юмористы и хотят повеселить читающую публику. Скорее у редколлегии другой фетиш, более подходящий нашему рыночному житью-бытью. Ну, а поэт (как говорит М. Задорнов: наберите воздуху) не кто иной, как министр экономического развития РФ Алексей Валентинович Улюкаев.

В моём окружении последнее время частенько всплывает вопрос: почему у нашего президента такие грустные глаза, даже когда он довольно остроумно шутит? И вот ответ понемногу проясняется. Ясное дело, не потому что в журнале «Знамя» под вывеской поэзии печатают откровенный бред профессора, доктора экономических наук, автора более ста научных и публицистических статей и т.д. и т.п. Так, может, с экономическим развитием у нас что-то не так? Ох-хо-хо…

Может быть поручить это дело литераторам? Охо-хо-хо-хо…

У меня глаза еще грустнее. В литературе, как и в искусствах у нас давно неблагополучно. Причин много, но главную из них озвучил в одном из интервью Станислав Говорухин. Говоря о проколах создателей кино, он заявил буквально следующее: не читают, и родители их не читали…

По прихоти судьбы тут же мне пришлось просмотреть по телевизору фильм Антона Сиверса «Василиса». Естественно не до конца. Буквально до того места, где героиня-крестьянка (напомню, что действие происходит перед нашествием Наполеона, для особо образованных – перед 1812 годом) ни с того ни с сего заявляет любимому, мол, зря он не читал стихи Пушкина, хоть и арапчонок, но стишки пишет клёвые. Мне стало обидно за героя фильма. И не потому, что он не смог прочитать стихи арапчонка, так как на то время в их глухомань почему-то не завезли телевизоры, и не потому, что самые большие тиражи А.С. Пушкина не превышали 200 экземпляров, а потому, что этот «арапчонок» крупно подгадил Сиверсу —  первые стихи написал аж в 1815 году, то есть в обсуждаемом эпизоде стихов просто не существовало! С другой стороны: обгадился Сиверс, но что ж артисты, особенно народные, не могли подсказать? Неужели действительно не читают?

Насчет народных – это я для красного словца. Когда-то действительно в звание «народный» вкладывали смысл.  Например, первое звание «народный» получил Шаляпин (не дай Бог не на того подумаете —  Федор Иванович) в 1918 году. Он действительно представлял и представляет народ даже спустя больше полувека после смерти. Все народы и страны восхищались русским гением.

Думаю, примерно так, как если бы сегодня выпустить на мировую сцену любого из наших народных; хрипящих или шепчущих в диапазоне одной октавы, орущих благим матом королей и золотых голосов… Звание «народный» у нас – как приставка к работе. Впечатление, что в дипломах об окончании какой-нибудь студии или училища в графе «профессия» сразу пишут: «народный артист».

Чтобы увязать в одно мысль о народности, арапчонке и полезности чтения книг, позволю себе напомнить Сиверсу строчки истинно народного поэта Сергея Александровича Есенина о Александре Сергеевиче Пушкине: Блондинистый, почти белесый, в легендах ставший как туман, о, Александр, ты был повеса, как я сегодня хулиган.

Цитирую по памяти, посему не ставлю кавычек. Сергей Александрович был образованнее нынешних кинематографистов, так что поверьте ему на слово. А нет, перечитайте воспоминания современников о Пушкине: блондин, максимум с рыжинкой.

А уж что был не арапчонком, а всего лишь русским дворянином – вообще сомнению не подлежит.

Если же поводом говорить о Пушкине, как об африканце служит то, что среди его предков был таковой, то позвольте догадаться, что утверждающие это являются атеистами-дарвинистами. А, стало быть, к ним также возможно применить такую же мерку, т.е. назвать, например, режиссёра Сиверса орангутанчиком или шимпонзенчиком.

Кстати, народный артист Безруков в фильме про Пушкина был загримирован именно под обезьяну, вернее под кинг-конга. Отдаю ему должное, обезьяна ему удалась и еще больше в фильме о Есенине, причем без всякого грима. Вот если бы этот народный артист, не почитал, нет, хотя бы посмотрел на многочисленные фотографии Сергея Александровича, он бы не бегал всё кино с дебильной улыбкой, показывая все свои 33 зуба. На фотографиях Есенина грусть в лице и вселенская тоска в глазах. Даже когда он с гармошкой. А пил и буянил он больше в стихах, думаю, соблюдая образ, если это «понятие» известно «народным». Опять же по воспоминаниям – до 24 лет Сергей Александрович не пил спиртного, а будучи в компаниях (читайте, например, у Клюева), выливал водку под стол и притворялся «таким же как все».

А с чего это герои фильма начинают вдруг говорить стихами? Ну, когда Есенин начинает разговаривать в рифму – смешно. Но как нелепо дед рассказывает Есенину его стихами то, что вообще-то Есенин увидел в новой деревне у деда. Боже, как пошло, мерзко под гармонь и звон стаканов прозвучало одно из величайших по трагедийности стихотворений о любви «сыпь, гармоника»! Только пьяные отморозки в подворотне могли так прочитать, опуская главное в стихах, их кровеносную систему, главный нерв: «дорогая, я плачу, прости…» Это было, как групповое изнасилование.

Конечно, кино нельзя вполне отнести к искусствам, несмотря на утверждение великого вождя революции – ну нет такой музы. Но уж если киношники хотят соответствовать искусствам, а не шоу-бизнесу, нельзя до конца идти на поводу у низменных инстинктов. Очень показательны в этом смысле фильмы о Екатерине Великой. Взялись снимать о ней – подумайте хотя бы: почему же она Великая. Не потому ли, что одержала массу побед в войнах (даже у Байрона в Дон Жуане об этом целая глава) и Россия приросла при ней землями более, чем при Петре? Не потому ли что с её именем связана эпоха просвещения империи? Ну почитайте хотя бы произведения самой императрицы, чтобы понять, чем занимался человек, чтобы потомки назвали её Великой.

Нет, по заведённому шаблону все фильмы о ней исследуют её интимную жизнь и разгадывают с кем спала, от кого родила. Не императрица – звезда шоу-бизнеса. Во всяком случае, вместо великого сидения то, что в народе называется — сучьи свадьбы. От этих свадеб в стране, а в мире давно, сложился «герой нашего времени». И чего надо стыдиться, становится не только нормой, но даже особым шиком. А как же страна?

Хоть ВВП и его имидж растут, а стало быть растет и уважение к стране, но опереться президенту практически не на кого. С одной стороны, либералы, которые нерусские либералы, потому что у иностранных либералов предметом нападения является порядок вещей, а у наших либераловсами вещи, то есть сама РоссияВсё выделенное – Достоевский, за сто пятьдесят лет ничего не изменилось. С другой – совершенно не читающие (читай не мыслящие) специалисты. А с третьей – большая масса почитателей и последователей шоу-бизнеса, продукта сучьих свадеб. Тут уж не до веселья.

Разве человек образованный, читающий Пушкина, Гумилёва, Кузнецова стал бы писать, тем более печатать, пользуясь положением, приведенные в начале стихи? Ох-хо-хо, нет от этих министров ни житья, ни покоя. Даже в пенсионной реформе обсуждается повышение пенсионного возраста именно для них, наших незаменимых чиновников. По мне так лучше я отработаю лишних десять лет, а министров – в сорок пять на заслуженный отдых.

Поехал я этой осенью к себе в Воронеж на открытие театрального сезона. Наш оперный театр – не самый худший, мягко говоря, в России. Тем не менее, солисты сменились за два года практически все.  Месячная зарплата – минимальная стоимость одного билета какой-нибудь эстрадной «звезды», которые в театре более частые гости, чем люди искусства. Ничего, и новые солисты порадовали. Но ведь уйдут… я бы ушёл. И не в деньгах дело. Занавес драный, в пятнах, таким его помню лет десять. А вот полы только что провалились там и там, стены ободранные. Поверьте, что и город такой: бесконтрольная застройка, исторический центр испохаблен, вот и сейчас коверкают главный проспект, дорог нет, улицы и дворы похожи на мусорные свалки. Это что: с вертолётов, на которых кружат над Воронежем нувориши, вы увидите жуткую картину; напрочь сгоревшие еще в десятом году немногочисленные леса, на их месте песчаные карьеры, такие же карьеры в водоохранной зоне на территории алюминиевого завода и даже… около Нововоронежской АЭС…

А ведь воронежская область была самой передовой в Черноземье, сам Воронеж считался его столицей. Сегодня воронежцы с великой грустью смотрят на уровень жизни соседей, на качество их продуктов, на преображающиеся города Липецк, Белгород, даже Курск, на бывшую свою провинцию. С гордостью вспоминают лишь о том, что эталонный куб чернозёма в Париже – из Панинского района нашей области. А на рынках мегаполиса картошка из Беларуси, помидоры из Турции даже редиска из Израиля… Того «Израиля», который по населению — четверть воронежской области, а по землям, так и вообще не видать.

Зато губернатором у воронежцев бывший министр!!! сельского хозяйства Великой России Алексей Гордеев! Плохо развалил сельское хозяйство страны, в наказание отправили разваливать одну отдельно взятую область. Так что, если нет для министров свободных областей за полярным кругом, пусть уж лучше они печатают свои стихи в журнале «Знамя». Не то понесут со страниц иностранных и оппозиционных СМИ такой блудняк, как Миша Касьянов. Вот уж дебилизм, и это я только про грамотность его высказываний. А ведь это – премьер России, хоть и бывший.

Наткнулся в интернете на жаркую полемику по поводу чтения книг. Кто-то утверждал, что, благодаря прогрессу, необходимость в книгах отпала: нет нужды захламлять квартиры библиотеками, достаточно одного планшета (что они собираются искать в этом планшете?). Но в основном все наперебой утверждали, что сколько знают по жизни успешных людей – все они не читатели. И вообще, начитанность не делает людей «успешными» и даже наоборот.

Подавляющее большинство наших граждан в этом абсолютно уверено. А главное, это большинство даже не представляет, насколько оно точно повторяет сказанное опять же (уж простите) Ф.М. Достоевским: «некоторая тупость ума, кажется, есть почти необходимое качество если не всякого деятеля, то по крайней мере всякого серьёзного наживателя денег». То есть, по вновь обретенным нами идеалам – успешного человека.

Как ни покажется читающим людям смешно, но, по сегодняшним понятиям, к категории «успешных людей» уже нельзя отнести ни одного из наших бывших кумиров. Например, славу русского балета Майю Плисецкую: ибо она сама заявила в одном интервью, что живёт не богато, но ей вроде хватает. А это уже для наживателей денег почти позор. Правда, дальше Майя добавила, что живёт в роскоши: окружающий лес, вода, воздух – всё это роскошь! Но всё это непонятно для нового человека.

Успешный, слегка за тридцать молодой знакомый предприниматель только что вернулся из Испании, где провёл с молодой женой десять дней. Рассказывает какое шикарное море, какое вино, как «всё классно». Спрашиваю, мол, ты по России-то пробовал путешествовать? Нет, что я тут не видел. Не видел, говорю, много, хотя бы тысячелетнюю нашу историю, белокаменные соборы Владимира, леса и реки Карелии, крепостные стены и башни Великого Новгорода или Смоленска… в ответ: «а в Мадриде храмы еще древнее, там им по миллиону лет». На просьбу назвать такой храм, слегка подумав, отвечает: «храм Монсера». «Кабалье? – говорю. «Ну, да».

Что же делать тем, кто стыдится звания «успешный человек»? Естественно: читать книги. Причем не в совковых акциях, когда всем населением страна одолела, наконец, за «год литературы» роман «Война и мир». Режиссёр Сиверс, например, мог бы за этот год прочитать биографию (да и произведения) А.С. Пушкина, народный артист Безруков биографию С.А. Есенина и воспоминания о нём, а поэт Улюкаев попробовал бы познать секреты стихосложения.

Глядишь и поубавилась бы очередь киношников на съёмку уже снятых раз и навсегда произведений. Ну не получится сделать фильм лучше, чем Герасимовский «Тихий Дон». Как не удастся снять лучше, чем есть фильм «Ликвидация». Хотя бы уже потому, что создатели первого фильма читали и были ближе той эпохе. Там были живы сами казаки, а не дети казачьи, тем паче хрены собачьи.

Сколько произведений ждут своих умных режиссёров и актёров. Не умоляя ценности и значимости «Войны и мира» (первый есть первый, Гагарин на часок слетал в космос, но он всегда первый космонавт), не побоюсь сказать, что роман «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева и глубже, и шире, и значимей сегодня для нас и не менее ценен в художественном плане. Но киношники знают, почему им слабо, и почему вся страна читала не Астафьева, а Толстого.

Чтение — это не только удовольствие, но и тяжелая умственная работа. Куда легче быть просто писателем. Сколько их, на бесчисленных телетоковищах с приставками писатель или писательница. Они так себя позиционируют, им не нужно подтверждать эту данность. Чтобы вступить в союз писателей, нужно издать какую-то книжку. Да и станешь тогда не писателем, а всего лишь членом, прошу прощения, какого-то союза. Хотя берусь утверждать на сто процентов, что и для членства в писательском союзе не нужно ни писать, ни читать.

Почти двадцать лет отработал я в аппарате воронежского отделения Союза писателей СССР, а затем и РФ. Не буду лукавить, и в советские времена принимали в члены вопреки уставу за одну-две книжки «не имеющие художественной ценности». Как правило такие обряды проходили на выездных секретариатах и касались авторов-девушек. В России это приняло массовый характер. А потом в союз писателей повалили валом: престарелые графоманы, «нужные люди», большие начальники и просто неизвестно кто. Например, в Воронеже приняты два мужика, которые вообще не писали ни стихов, ни прозы. Оба приняты сразу в Москве, т.е. против всех правил.

Мой последний приезд совпал с акцией приёма в члены. Приняли пятерых, об одной из новоявленных поэтесс-старушек я уже писал в рубрике «Ликбез» Стражник № 7. Поэту бы обратиться к врачу, но она подсуетилась и обратилась к видному московскому литературному Критику, а он дал рекомендацию. Уверен, что дядя Володя не читал. Там просто по-русски неграмотно.

Как говорится, в полку прибыло. И пополнение будет не хуже остальных, включая членов правления. Ибо немногочисленные реальные писатели просто перестали посещать место дислокации отделения союза. На что одна из членов правления, в своё время принятая на выездном секретариате, предложила исключать из писательских рядов, не посещающих собрание. Уровень этой поэтессы показан в рубрике «Ликбез» Стражника №6. Но, если читатель загорится желанием познакомиться с вершиной её творчества, пусть откроет журнал «Наш современник» № 10. А ленящимся я предлагаю

первое стихотворение из этой подборки:

«Любовь, как полусон, оборвалась….

Её, как свет, я удержать пыталась,

но с темнотой налаживая связь,

она за полумрак ещё цеплялась.

Узнала я тогда лишь об одном –

она уйдет и я – навеки – с нею…

Как медленно темнеет за окном!..

А может быть, теперь уже светлее?..

Не знаю, что Зоя Колесникова хотела сказать, но совершенно ясно, что у неё серьёзные проблемы и со зрением, и с коммуникативными способностями. Так хочется включить ей свет и помочь выразить мысль, если, конечно, у неё эта мысль имеется.

Больше всего хотелось бы узнать у редакторов журналов, неужели им не жалко

и без того малочисленного читателя, особенно молодого? Или члены редколлегии, вслед за Колесниковой, тоже живут в полусне-полубреду, и никак не поймут темнеет или уже светлее?

А ведь эта Колесникова только что в Воронеже издала, как она пишет, восьмую книгу (о, если бы вы почитали!) при поддержке губернатора Гордеева. И это я предсказывал, когда у неё два или три года назад вышла предпоследняя книжка. Я умолял и администрацию области, и правление писательской организации поиметь совесть и помочь некоторым молодым членам воронежской писательской организации, которых признали в других регионах, издаться хотя бы раз в жизни в Воронеже.

Не читают.

Сколько настоящих поэтов в Воронеже даже не попытались стать членами (например, Лев Коськов или Галина Саубанова), сколько так и отошли в мир иной, не почувствовав малейшей поддержки, как, например, Леонид Шаповалов, образованнейший человек, преподававший в ВГУ, в учебных заведениях Африки и Европы. Его стихи – украшение воронежских антологий поэзии. Где были члены правления писателей, где была администрация области?

Не читают.

Сколько истинных поэтов в России жили, творили и ушли так и не получив минимум признания и поддержки?!

«Когда я прочитал три стихотворения Михаила Анищенко…то сразу понял, что наконец-то пришел долгожданный большой русский поэт, – писал несколько лет назад Евгений Евтушенко.- Не прогляди этого поэта, Самара. И ты не прогляди, Россия».

Проглядела Самара. Проглядела Россия. Тот же «Наш Современник» всё это время тиражировал и пиарил средненькую поэтессу из той же Самары. А Михаила Анищенко больше нет.

Не читают. И родители не читали.

Получается, что на сегодняшний день врагом нашей литературы становится писательский союз? Врагом культуры – работники этой сферы? Врагом читателей –

редакционные коллективы?

Журнальные тиражи упали в разы – в планшетах читают или по телевизорам смотрят?

Пролистал три сотни телеканалов. Танцы со звёздами, звёзды на льду, звёзды подо льдом, парад звёзд, фабрика звёзд… ну еще примадонны, короли, золотые голоса… И сериалы: поехала золушка покорять Москву, в звёзды, в примадонны… И токовища голубых, жёлтых, розовых…

На всех трёхстах государственных каналах за наши деньги нас обувают, раздевают, поливают, унижают, проклинают.

За свои деньги попытался реальный деятель отечественной культуры погонять бесов – программу закрыли. У бесов совести никогда не было, они так и будут грызть руку дающего. Но свой долг государство-то обязано исполнять? Ведь культура — это то, в чём рождаются страны со своими экономиками и институтами. Но культура и то, в чём исчезают страны со всеми причиндалами. Так что, господа редакторы, губернаторы и министры – помните о пользе чтения. А звёзды и примадонны всегда готовы станцевать на крышке гроба нашего государства.

 

Искендер Задвинский,

Витебская область

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии запрещены.