№12 (декабрь 2016)

Редколлегия:
Лисняк Александр Алексеевич – главный редактор
Пояркова Алена (Игнатьева Елена Константиновна) WEB редактор
Оноприенко Юрий Алексеевич
Лисняк Алексей Александрович

Слово редактора

Поэты-легенды

Поэзия

Подведены итоги Международного конкурса лирико-патриотической поэзии 2016 «Душа добру открыла двери» имени Игоря Григорьева, посвященного двадцатилетию памяти поэта. Наш альманах с удовольствием представляет стихотворения некоторых участников конкурса, отмеченных членами жюри. А открывает раздел подборка председателя Оргкомитета этого конкурса Натальи Викторовны Советной. Вольно или невольно строки поэтов объединяет запах пороха разных времён, что говорит о непростой истории Родины.

dsc05324Наталия Советная. «Родня»

 

 

 

 

Григорий ЕгоркинГригорий Егоркин. «Храни меня…»

 

 

 

 

%d0%ba%d0%b5%d1%84%d0%b5%d0%bb%d0%b8Наталья Кефели. «Молитва»

 

 

 

 

 

%d1%87%d0%b5%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%b8%d1%81%d0%b8%d0%bdВладимир Черемисин.»Отец»

 

 

 

 

Проза

В конце ноября тамбовские писатели отметили 25 летие издания «Рассказ-газета». В частности, этому событию было посвящено торжественное мероприятие в областной библиотеке им. А.С. Пушкина, собравшее литераторов не только Тамбова, но и ближайших областей. Мы в свою очередь поздравляем издателей и авторов «Рассказ-газеты» и отдаём страницы этого номера «Стражника» тамбовским прозаикам.

4%d0%b0%d0%bb%d1%91%d1%88%d0%b8%d0%bdОлег Алешин. «Чужое прошлое» Рассказ.

 

 

 

 

1%d0%bc%d0%b5%d1%89%d0%b5%d1%80%d1%8f%d0%ba%d0%be%d0%b2

Юрий Мещеряков. «Истина где-то рядом» Рассказы.

 

 

 

 

3%d0%bd%d0%b0%d1%81%d0%b5%d0%b4%d0%ba%d0%b8%d0%bd-2016Николай Наседкин. «Перекресток» Рассказы.

 

 

 

 

На детской площадке

strukova-mМарина Струкова. Сказки

 

 

 

 

Ликбез. Вопросы о женственности

СЛОВО РЕДАКТОРА

Раздел поэзии этого номера Стражника представляет особый интерес. Во-первых, в нём участвуют авторы из разных уголков бывшего СССР, и читатель почувствует, чем и как живут наши люди на этих бескрайних просторах. А во-вторых, почувствовать это поможет предельная искренность и высокий профессионализм поэтов, победителей Международного конкурса имени поэта-воина Игоря Григорьева. Тема войны пронизывает творчество всех авторов, как и нашу суровую историю, несмотря на безмерное миролюбие народа. От этого конфликта характера и реальности строки не могут не тронуть даже самое чёрствое сердце. При чтении произведений Егоркина, например, понадобиться не одна остановка, чтобы не задохнуться, восстановить ритм сердца или просто помолиться «за тех и за других» участников вооруженных столкновений.
Наш постоянный раздел «Стихотворения – легенды» тоже несколько необычен: неожиданно подумалось, а могли ли стать легендами великолепные произведения авторов, которые сами стали легендами, неугодные властям или чиновникам от литературы, просто литературной толпе? Например, отвергнутый отцом, выдающимся прозаиком Леонидом Андреевым, вслед за этим непризнанный страной, преследуемый властью за то, что просто есть фантастический поэт и прозаик, настоящий патриот Даниил Андреев? Его произведения не только не доходили до читателя, они вообще большей частью оказались утерянными.
Совсем недавно безвременно ушёл из жизни выдающийся поэт из Самары Михаил Анищенко. «Нет пророка…» и замеченный большими поэтами и настоящими читателями страны литератор редкого таланта преждевременно уходит из жизни, загнанный в угол чиновниками, окололитературной шушерой и тиражирующими эту нечисть издателями. Мы неоднократно публиковали его произведения при жизни и после, и будем это делать впредь, поскольку именно на стихи Анищенко сегодня большой спрос.
Раздел прозы и «детской площадки» отдан сегодня одному региону, который по словам русского гения «… на карте генеральной кружком означен не всегда». А в рубрике Ликбез читатель найдёт интервью на самую модную тему почти двух последних столетий: женщина задаёт самые «животрепещущие» вопросы пола, а воспитанный мужчина пытается ответить на них, не подвергая остракизму саму суть эмансипации.

ПРОЗА

4%d0%b0%d0%bb%d1%91%d1%88%d0%b8%d0%bdОлег Алёшин родился 18 апреля 1964 года в городе Тамбове. Окончил среднюю школу № 24 г. Тамбова, Тамбовский железнодорожный техникум, филологический факультет Тамбовского государственного педагогического института (ныне Тамбовский государственный университет имени Г.Р. Державина), Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького в Москве. Работал в профессионально-техническом училище № 12, железнодорожном техникуме в Тамбове. В настоящее время выпускает «Рассказ-газету», которой в этом году исполняется 25 лет. Вёл занятия в литературном объединении «Радуга». Автор поэтических сборников «Русские фрески» (1997), «Случайный взгляд» (1998), «Купила девочка обновку» (1999), «Антоновы песни» (2006). В 2007 г. его стихи вошли в третий выпуск «Тамбовского альманаха». Член Союза журналистов России и Союза писателей России.

 

ЧУЖОЕ ПРОШЛОЕ

1.

Дружбы у нас никакой не было. Да и по возрасту, он годился мне в отцы. Но время от времени меня тянуло к нему, особенно, когда становилось нестерпимо от провинциального одиночества. Да, есть такая разновидность тоски в маленьких городах, где о людях знаешь всегда немного больше, чем того хотелось бы. И это мешает жить.

Но с ним всегда было легко: его болтовня отвлекала от гнетущих мыслей, как телевизор, когда он работает вхолостую. Знал его много лет, но мало что менялось в этом человеке, даже при встрече он всегда говорил об одном и том же. Причем, фразы, которые однажды оформились в сознании моего собеседника, не изменились с возрастом и были свалены в одну кучу где-то в постаревшей памяти, как отлитые чугунные чушки. Он доставал их по одной и стучал по моему темени: «Папа говорил, что нужно перебираться в Москву, там к нам прибьются порядочные люди…

Куда идти? К Алексеевым. У них всегда есть что поесть, выпить, там можно поругать советскую власть, но при этом никто не напишет донос…

Говорят, что я бабник. Какой я бабник? Просто женщин люблю.

Где найти мне молодую женщину, хочу на посошок еще сына родить.

Мне скоро две семерки. Как думаешь, много это или мало?

А сможешь на велосипеде сто километров проехать? Нет? А я вот могу…»

И все это по тысячному кругу. Ни к чему не обязывающая болтовня скрадывалась его обаянием, беззлобностью. Никогда не слышал, чтобы он повышал голос. Даже состарившись, мастерскИ играл в шахматы, знал наизусть десятки стихотворений своего знаменитого поэта – отца. Кстати, мой собеседник прекрасно читал стихи. Был в его голосе какой-то мягкий ненавязчивый аристократизм, можно сказать, что он жонглировал словами, но не ощущалось нудного труда заучивания сложно сплетенных фраз, настолько тонко и органично он интонировал, упиваясь каждым словом.

При этом он носил протертые солдатские кирзОвые сапоги и деревенский ручной выделки тулуп, который, казалось, был старше его раза в два. В нем он был похож на извозчика, которых уже нет в помине лет сто. Тулуп впитал запахи табака, водки, осенних костров, уличной гари и деревянного сарая, провонявшего мышами, где летом он и висел сиротливо на гвозде.

Он часто заходил ко мне на работу, не понимая, почему от него все шарахаются в редакции. Не раз приходилось его оттаскивать от наивной двадцатилетней барышни, которая думала, что странный, худой и бритый наголо дедушка просто решил почитать ей какие-то непонятные стихи.

? Алексей Николаевич, ты бы поприличней одевался, — пытался его вразумить.

? А что не так? Тулуп хороший и сапоги почти новые, брат Борис, Царствие ему небесное, с армии привез, ? недоумевая, он отвечал.

? Так это было больше шестидесяти лет назад, ? пытался его убедить, но все напрасно.

Когда была теплая погода, то заезжал ко мне на старом велосипеде, который смело можно сдавать в музей, но лучше всего ? в утиль. Но Алексей Николаевич приковывал велосипед тяжеленной собачей цепью к металлическому забору: амбарный замок с бульдожьим анфасом тяжело втыкался в асфальт.

Заметил, что он был излишне подозрителен к порядочным людям, но при этом приводил в дом проходимцев, которые частенько его обворовывали. Поэтому он делал какие-то тайники, хитроумные засовы и задвижки. Но ничего не помогало. Последний раз его обворовал второй сын, который внезапно нагрянул в гости. Он выгреб последнее золото братьев Алексеевых.

? Зачем я ему показал тайник? Мы с Борисом, когда деньги стали обесцениваться, решили подкупить золотишко. Звонил недавно в Питер, сказал, чтобы Антон больше ко мне не приезжал, ? жаловался он.

Мне было искренне его жаль. Это был одинокий, никому не нужный человек, который сохранил привычки богемной жизни. Творческий дом Алексеевых так когда – то называли это пристанище провинциальных поэтов.

Признаюсь, любил здесь бывать, хотя дом был бестолковый, как и весь самострой в России. Какие-то нелепые пристройки, проходные и крохотные комнаты, всегда чем-то заставленные и заваленные до потолка. Да и строили в советские времена, из чего придется. Дома ветшали быстро, в пятьдесят лет они казались уже сгорбленными стариками. Но странно, что в доме Алексеевых витал дух XIX века, залетевший сюда неизвестно откуда. Нет, конечно, никакого антиквариата и в помине не было. Вместо него пестрые разлетающиеся во все стороны по стенам корешки книг, которые теснились на самодельных полках; множество картин, семейных фотографий и несколько великолепных скульптур руки местного гения. Даже матовые крылья засохшей бабочки между рамами окна, выходящего в неухоженный осенний сад, напоминали о прошлой беззаботной жизни. Но нищета, как старая экономка, давно уже хозяйничала в доме. Но эта нищета благородного происхождения.

? Мне надо ненадолго уехать в Москву, боюсь без присмотра оставить дом. Может быть, пару ночей у меня переночуешь? – однажды он попросил меня.

Мне жутковато стало только от одной мысли, что придется ночевать в чужом доме, но всё же согласился. Честно говоря, хотелось неспешно рассмотреть черно-белые фотопортреты, которые были натянуты на подрамники и сложены до потолка несчитанными стопками на шкафах и полках. Братья Алексеевы были известными в городе фотографами, но никто не видел всего, что они наснимали за всю жизнь. А у меня было впереди две ночи.

2.

Алексей Николаевич закрыл на ключ дверь комнаты, где он, как мне казалось, хранил самые ценные вещи: коллекцию старинных и рабочих фотоаппаратов, книги с автографами знаменитых литераторов и что-то, наверное, еще, о чем мне и знать не положено. Но и без того в доме хватало работы для моего любопытства…

Я запасся хорошим чаем и пачкой печенья. Это хорошие пособники скуки. Как же я люблю это томительное чувство, способное обострить до предела воображение, даже замедлить время. Отхлебывая из граненого стакана, смотрел в мутное окно сада. На ветке висело одно единственное уцелевшее яблоко, оно прозябло насквозь. Казалось, что плод уцепился за голую ветку, как за жизнь, хотя дерево его давно не питало, напротив, тяготилось им. И было непонятно на чем еще держится яблоко, страшась рухнуть куда-то в заиндевевшую траву. И мне стало почему-то печально, наверное, от того, что некому было подставить под озябший плод теплую ладонь…

Но пора за дело, за нелегкое дело разглядывать лица незнакомых людей. Я подставил дубовый стул к полированному шкафу и спустил на пол несколько подрамков. Фотобумага с сознанием дела была прибита сапожными гвоздями к деревянным брусочкам. Хотел снимки расставить в гостиной, чтобы неспешно их рассмотреть.

Но на фотобумаге не было никакого изображения – чистое поле.

? Что за ерунда? ? вопрошал я про себя.

Затем вытащил подрамник из середины аккуратно сложенной стопки – всё тоже.

? Не может быть, ? говорил я сам себе, извлекая снимок за снимком.

В других комнатах также не обнаружил ни одной фотографии, кроме чистых листов фотобумаги…

Сначала подумал, что от времени выцвели все снимки. Но эта версия вскоре мне показалась чушью. Ведь в советские времена была довольно качественная печать. Потом промелькнула совсем уж неблаговидная мысль, что фотографы просто шарлатаны. Но тут же вспомнил, что их работы когда-то выставлялись в Зальцбурге. Не повезли бы за границу чистые листы фотобумаги.

А может все дело во мне? И просто я ослеп. Но хорошо вижу свои ладони, шахматный дубовый столик, который еще в молодости сделали братья, на нем застыли фигуры в неоконченной партии.

Признаюсь, я был в полной растерянности, даже каком-то отчаянии. Не знал, что и думать.

Но к утру все же заснул в старом неудобном кресле с деревянными подлокотниками.

На работе болела голова от беспокойной ночи, мне уже было не до размышлений. Сославшись на недомогание, с обеда ушел домой, чтобы хорошенько выспаться. Вечером мелькнула предательская мысль: «Зачем туда идти, кому нужно все это барахло?»

Но всё не выдержал и ближе к полуночи поплелся на вынужденный пост.

Когда стал подходить к дому, подумал, что любое жилище без людей ? унылое зрелище. Хотя бы в одном окне, но должен гореть свет. Пусть тусклый, невеселый, но всё же свет.

Почуяв чужака неистово залаяла отвязанная соседская собака. Она бросилась на меня с другой стороны забора.

Я спешно закрыл за собой входную дверь алексеевского дома, пытаясь отдышаться от страха, тоски и беготни.

Спать не хотелось. Я сделал себе чай, прибавил газ в АГВ, чтобы наполнить дом теплом, взял с полки первую попавшуюся книгу и уселся в кресло, где спал прошлой ночью.

Почему-то мне показалось, что этот дом признал меня, отзываясь на мои мысли легким потрескиваем горелки газового котла, приятным шуршанием осенней листвы за окном, мышиной возней в подполе, легким содроганием теней скульптур, шелестом страниц скучной книги незнакомого мне автора.

У меня было такое ощущение, что я вернулся, наконец-то, домой. Нет, дом у меня свой, точнее, типовая квартира в панельке. За свою жизнь поменял немало адресов, но все равно жил с каким-то ощущением временщика, может быть, поэтому, ни в одной квартире до конца не доделал ремонт. Знал, что рано или поздно все равно придется перебираться куда-то еще. Поэтому никогда у меня не было ощущения собственного дома, пристанища.

Как я мечтал о нем! Рисовал его в своем воспаленном воображении. Думал, что в моем доме обязательно должен быть старый скрипучий паркет, красивая фарфоровая посуда, вольтеровское кресло, тенистый плющ за окном, множество изысканных картин, гравюр, старинных книг, живой огонь и разговоры до утра с проверенным другом.

Но сейчас вместо этого старое потертое кресло, граненый стакан с чаем, одиночество в чужом доме, где жили незнакомые мне люди. Но что-то меня с ними роднило.

Невольно мой взгляд переместился на подрамники с белой фотобумагой, что стояли с прошлой ночи на полу, прислоненные к книжным полкам.

В полумраке старой, засиженной мухами люстры на них стали проявляться изображения. Так в красном свете алексеевской фотолаборатории когда-то проявлялись снимки, погруженные пинцетом в химический раствор. Теперь уже давно так не печатают фотографии.

На одной из них показались доярки, сидящие на берегу реки. Неподалеку паслось отяжелевшее стадо коров. Перед началом вечерней дойки парторг читал им вслух передовицу газеты «Правда». Но по лицам женщин видно, что им не до политинформации – они веселы и улыбчивы, как сама молодость.

На другом снимке появился щербатый мужик в кепке, которая залихватски съехала на затылок. Его счастливая улыбка никак не вязалась с обветренным прокопченным лицом. Расходящиеся от уголков глаз морщины были забиты тяжелой черноземной пылью. Чему же так рад этот нищий, не знавший отдыха человек, с газетной самокруткой в зубах?

А вот и мальчик в мягкой фетровой пляжной шляпе, с легкой опушкой по полям. Он играет большим яблоком, не зная, с какого боку его откусить…

Но проявлялись не только изображения ? звуки. То где-то вздрогнет цепь лодки, что бьется бесцельно о берег, то где-то выплеснется вода из переполненного ведра, то где-то промчится грузовая попутка…

Все это во мне пробуждало знакомое чувство, которое испытал в детстве, когда мама за тонкой перегородкой говорила тихо-тихо, чтобы ненароком меня не разбудить. Но не знала, что давно не сплю, а слушаю её шепот, от которого становилось, почему легко и спокойно. И сейчас, будто бы проснулся рано утром, сижу с открытыми глазами, всматриваясь и прислушиваясь к жизни, которая осталась только на алексеевских фотографиях…

Признаюсь, никогда не любил своего прошлого, всегда бежал от него, как от соседской разъяренной собаки. Да и прошлое не признавало меня, гремя тяжелой привязью времени. Оно бросалось на мою тень, задыхаясь от злости и беспомощности. Но высокий забор между прошлым и настоящим разделял нас, поэтому оно не могло меня достать и разорвать в клочья, лишь пугало. Пугало дикостью семейного общежития, уголовщиной, пьянками, драками, страшило жизнью ради куска хлеба и сухого угла.

Сколько себя помню, старался с легкостью расстаться со всем, что меня связывало с моим прошлым.

Неожиданно для себя вдруг понял, почему Алексеев приковывал цепью велосипед к забору: он боялся, что у него украдут его ветреную молодость. Вернее, то немногое, что осталось от неё – никому не нужный проржавевший, ободранный с вытертым кожаным седлом велосипед. Но мне всегда хотелось выбросить все свои велосипеды, лишь бы случайно не заехать в своё прошлое.

Ах, лукавый фотограф, ты все же заманил меня в прошлое.

Когда утром возвращался домой соседская собака, как-то жалостливо смотрела на меня сквозь нетесаные щели дощатого забора. Признала, наверное.

 

1%d0%bc%d0%b5%d1%89%d0%b5%d1%80%d1%8f%d0%ba%d0%be%d0%b2Юрий Мещеряков. Поэт, прозаик, член Союза писателей России. Неоднократно печатался в журналах «Губернский стиль», «Подъём» (Воронеж), «Литературный Тамбов», «Северное измерение» (С.-Петербург), в региональных газетах, участвовал в различных сборниках. Ветеран афганской войны, за участие в боевых действиях награждён орденом «Красной Звезды». В своем творчестве много внимания уделяет патриотической тематике, продолжает традиции писателей-баталистов. В 2013 году в издательстве «Центрполиграф» (Москва) вышел роман «Панджшер навсегда», главное программное произведение автора. Живет в Тамбове.

ТАНЬЧА

Командировку пришлось прервать. Уже три месяца Илья Светлов мотался по стройплощадкам Западной Сибири — зима геологоразведке не помеха, особенно если весной должна начаться прокладка нового газопровода, а с ним строительство компрессорных станций, установка высоковольтных опор, и этим планам ничто не могло помешать. Теперь Илья спешил домой, в Перевальный, свой родной город. Повод для преждевременного возвращения был печальным. Не стало бабушки, бабы Маши. Но это было только половиной причины. Главное же, что мама очень сильно переживала утрату, необъяснимо сильно, поскольку бабушка, божий одуванчик, давно отсчитывала девятый десяток — вздохни да помяни — уход ее все-таки был ожидаемым.

Татьяне Михайловне Светловой, Таньче, как ее звали когда-то в деревне, недавно исполнилось пятьдесят два года, она была расторопна, неусидчива, не умела отказывать в просьбах, вот и с мужем пришлось расстаться — где ему «само образуется», ей — на три минуты работы, а уж насчет кому-то помочь — с ним такая глупость не пройдет. Дети как-то незаметно стали взрослыми, самостоятельными, разошлись по своим жизненным путям, и уж что-что, а помощи не просили, справлялись своим умом, не дергали за живые нитки. Ей же во благо ли, в наказание досталось в одиночку ухаживать за престарелой матерью, которая всю жизнь прожила в своей деревенской усадьбе, дальше райцентра никуда не выезжала, а доживала век в скромной квартире дочери на третьем этаже городского панельного дома.
Чудна была баба Маша в последний свой год. Когда на центральном канале шла заставка программы новостей и кони-новости под мажорные позывные галопом рвались через телеэкран, она с полной серьезностью заглядывала за короб телевизора, за телевизионную тумбу и с недоумением и злостью обнаруживала, что никакой конюшни там нет. Сначала это казалось смешным. Домашняя кошка Муся сразу заинтересовалась новой жиличкой. С сосредоточенным выражением кошачьей мордочки она толкала ее мягкой лапой в бок, когда баба Маша лежала на диване, а если та пыталась ее ударить, то Мусин интерес возрастал, она чувствовала противника, ходила вокруг дивана кругами, подняв хвост, подкрадывалась; начиналась настоящая домашняя охота. А бабушке было уже далеко до кошачьих игр, и приласкать она никого не хотела. Наоборот, бывало, подойдет к большому настенному зеркалу, увидит отражение, старуху за стеклом, начинает ругаться на нее почем зря, да еще кулачком своим немощным замахивается! Хотела прогнать соперницу, которая тоже размахивала кулачком, двум старухам в одной квартире никак не ужиться. Не доброй стала бабушка, когда ее разум почти угас, сквозь знакомый безобидный облик проступало нечто первобытное, стержневое, уже неподвластное сознанию, осЫпались блестки, скрывавшие натуру, исчезли обычаи и ухватки, привитые сельской обывательщиной, привычкой обманывать других и обманываться самой. Что осталось? Обнаженная правда, голая, неприглядная — сумеречная, как поздняя осень.
Однажды, когда Татьяна Михайловна меняла постель, она схватила ее жестко за руку.
-Ты кто такая? Ты что тут делаешь?
Женщина, ради близкого человека, ради матери превратившая свой дом да и саму жизнь в санитарную палату, пропахшую хлоркой, от неожиданности опешила.
-Мам, ты что? Это я — Таньча, дочка твоя. Помнишь, ты меня в детстве так называла.
-Таньча, дочка? — Взгляд старухи на мгновенье уплыл в сторону, — врешь ты все, нет у меня никакой дочки.
Та готова была разрыдаться от вернувшейся из прошлого нелюбви, ее снова бросали и снова она оставалась одна, как и во всю свою проклятую жизнь. Ее бросали всегда. Даже когда она стала девушкой, никто не объяснил, что с ней происходит, отчего у нее, двенадцатилетнего подростка, по ногам течет нечистая алая кровь, страх и стыд обжигали лицо — вокруг одни мальчишки, ее братья, у кого же было просить помощи? У нее не было сестры, с кем бы она отвела душу, и просто не было близкой души. Ее всегда бросали, а она преданно, рабски держалась за свою большую семью, не зная другого пути в жизни. И вот Таньча смотрела в глаза своей старой матери сквозь нахлынувшие слезы, смахивала их быстро, пытаясь держаться. Вдруг, в какой-то момент она почувствовала, осознала, почти обожглась , что к ее матери снова вернулся рассудок, старческий взгляд стал сосредоточенным, жестким, льдистым.
-Таньча? Ты? — Она помедлила, не отводя глаз, прожигая ее своими ожившими зрачками. — Пойдем со мной.
-О чем ты, мам?
-Я скоро умру. Чего тебе непонятно? Пойдем со мной, вместе будем. Чего тебе здесь одной-то оставаться?
И вдруг до Таньчи, до Татьяны Михайловны дошел истинный смысл услышанного. Да, ее впервые не бросали, она оказалась нужна на долгом пути в страшный потустороний мир.
-Мама, что ты говоришь, как ты можешь? Я же еще молодая!
Она схватилась руками за грудь, превозмогая удушье и не в силах остановить нарастающую боль, мать никогда ее не любила, как будто видела в ней досадную ошибку, помеху. Таньча всегда это знала и сегодня по-настоящему испугалась, потому что верила в силу материнских слов больше, чем в любую правду, больше, чем в бога. Она верила в проклятье.
-Врут все, нет никакого бога. — Мать ходила в церковь, читала молитвы, зажигала лампады у икон в красном углу и вот теперь на последнем пороге бытия чудовищным раздраем звучала ее внутренняя ухмыляющаяся сущность, — отнесут на погост, закопают и все, сгниешь там в земле-то, червяки сожрут.

Илья прибыл в Перевальный с запозданием. На столике в прихожей его ждала записка, что похороны будут сегодня, что вынос тела в двенадцать часов из дома в Скарабеево, их семейного гнезда…
На дворе был март, сырость, неуют, но надо было спешить, и он не обращал внимания на промозглую городскую слякоть, на ветер, задувающий из подворотни. Старенькая «Лада», «десятка», что простояла в гараже все эти месяцы, как назло, не завелась, пришлось торопиться на автовокзал, на рейсовый автобус. Слава богу, хотя бы на него Илья успел. До деревни добирался целый час, оглядывал из окна неприветливые просторы, ожидавшие тепла, ожидавшие таяния снегов, крика клювастых грачей. «Что там случилось с мамой, зачем я ей потребовался? Хорошо еще, что руководитель проекта не стал упираться, отпустил да и премию оставил. Старшего брата, как тот ни объяснял, со службы не отпустили, в армии строго, бабушки не являются близкими родственниками… Ну вот, и Скарабеево…»

Тело усопшей в обычном сосновом гробу, обитом шелковой тканью, лежало на сдвинутых столах, над ним, помогая друг другу, две монашки нестройными голосами, нараспев, читали заупокойную молитву. Приехавшие из разных мест братья Татьяны Михайловны неохотно общались между собой, тоскливо слонялись по старому неуютному дому, вызывавшему у них не ностальгию, а раздражение, день для них был бездарно потерян. Старый дом вслед их шагам поскрипывал половицами и по-настоящему чувствовал себя старым и никому не нужным; когда-то его строили всей семьей, кирпичик к кирпичику, когда-то в нем кипела жизнь, слышался детский смех, теперь же пахло ладаном, как будто отпевали и хоронили именно его. Занудные голоса монашек продолжали скрести по душе, создавали атмосферу скорби, тяготили, впору было задуматься о вечном, но быстрые взгляды мирян все чаще скользили по циферблатам, поторапливая стрелки часов. Предательски пахло привезенной снедью, особенно сильно била в нос и тоже раздражала чесночная колбаса, уже нарезанная и разложенная на пластиковые тарелки. До поминок было еще далеко.
Татьяна Михайловна к гробу не подходила. Она успела наплакаться еще накануне, попросить у матери прощения и самой простить все ее случайные и неслучайные грехи. Народ уже собрался, и ей не хотелось, чтобы кто-то видел ее слезы и непроходящий страх. На маленькой кухоньке, пропахшей прелыми досками, кислой сывороткой, хранившей запах навоза с тех пор, когда здесь держали только что народившихся телят, она привычно чистила картошку, как и прежде, начиная с незапамятного голодного детства, в котором кроме картошки, чаще промерзшей и гнилой, и есть-то было нечего. Мерно, успокаивающе бурчал котел отопления, перегоняя кипяток и плотный раскаленный пар в трубы и батареи. В давнишние времена под это бурчанье среди тканых половиков и старых овчинных полушубков хорошо спалось на русской печи, смотревшей теперь в мир, в кухоньку черным оскаленным зевом, в котором уж года два как никто ничего не готовил. Утерев очередную не прошенную слезу, Татьяна Михайловна, наклонилась над тазом, в котором отмокала от земли картофельная горка, протянула руку за очередной картофелиной, как вдруг с резким шипящим хлопком лопнул толстый прорезиненный шланг, соединявший котел с системой отопления. Из открывшегося патрубка котла под давлением рвался наружу раскаленный пар, обдавая женщине лицо, шею, плечо, грудь, конденсировался кипятком в шерстяном джемпере, в бюстгальтере. Она издала дикий вопль от страшной внезапной боли, вонзившейся в ее плоть..
-Мама-а-а!!! Не надо-о!!!
Боль ослепляла мозг, но сквозь ярчайшую вспышку, поглотившую все вокруг, она отчетливо понимала, что это мать зовет ее к себе, тащит за собой, в непроглядную тьму, вцепившись сухими скрюченными пальцами едва ли не в самое сердце.
Обе монашки и женщины, отпевавшие покойницу, помогавшие накрывать стол к поминкам, услышав крик, бросились в кухоньку.
-Таньча! Таньча!
-Ой, бабоньки-и…
-Джемпер режьте, джемпер! Нож давай!
-Как больна-а…

Боясь лишний раз, неосторожно прикоснуться к пострадавшей товарке, женщины донесли Татьяну Михайловну до спальни, разрезали, разорвали на ней одежду, обнажив розовую, вспухшую, изуродованную волдырями кожу. Она пыталась глубоко дышать, но это причиняло страдания, боль была невыносима. В возникшей суматохе, где никто и ничем не мог помочь, вынос гроба с покойницей и сами похороны стали второстепенным событием, и неловко топтавшиеся мужчины подхватились, и наконец-то ушли.
Подходя быстрым шагом к дому, Илья был по-деловому сосредоточен, иногда смерть как продолжение жизни естественна и не более того; у всех есть предел отпущенного и перед каждым человеком стоит только один вопрос: как распорядиться тем, что отпущено? Когда же уходит пожилой человек, все понимают этот уход, как само собой разумеющееся, у усопшего было время разобраться с собой, наделать ошибок и успеть их исправить, сделать свой главный выбор в жизни. Илья тоже это понимал, но видеть покойников вблизи ему раньше не приходилось, похороны ветерана в соседнем дворе три или четыре года назад в счет не шли, и теперь, открывая дверь в дом, он собирался с силами. Было тихо и пусто, значит, унесли, но не успев порадоваться этому обстоятельству, он услышал приглушенные всхлипы в дальней комнате.
Почти втолкнув его в прихожую, следом вбежала, влетела запыхавшаяся соседка Варя, в руке у нее был небольшой баллончик спрея, белый с иностранной надписью, который она несла перед собой, как флаг.
-Илья, ты? Тут такое дело, такое дело… Проходи, не стой.
Сил плакать у Татьяны Михайловны уже не осталось, она только сдерживала стоны, а когда это не получалось, негромко выла от не проходящей боли…
-Мама!
-Сынок, ты приехал. — Ее как будто отпустило, как будто она дождалась того, кто все должен исправить, — она прокляла меня.
Увидев открывшуюся картину, Илья нелепо вскинул руки, он даже не стал спрашивать, о ком она сейчас так странно говорила. Какими-то неведомыми путями он все понял и сам. В доме было не жарко. Татьяна Михайловна, раздетая по пояс, закрывшись руками, сидела на низком табурете, на котором только что чистила картошку, ей было стыдно, неудобно перед сыном… даже в этот момент, когда весь мир разлетался на куски. Наконец, обозначилась Варя, несколько минут пытавшаяся прочесть надпись на немецком языке на том самом белом баллончике.
-Таньча! Это пантенол! Средство от ожогов. У бабки Купчихи внук прошлой осенью гостевал, вот и оставил. Сейчас мы побрызгаем и все пройдет.
Молодая восторженная женщина, радостная уже тем, что хоть чем-то может помочь, принялась осторожно обрабатывать страшные обожженные рубцы. Густая белая пена, напоминавшая взбитые сливки, обволакивала кожу, охлаждала. Боль медленно уходила, а Татьяна Михайловна впервые за многие годы почувствовала себя одинокой маленькой девочкой, Таньчей, от которой в этом мире еще ничего не зависит.
-Я столько для нее сделала, столько сделала… Когда она стала старой, ненужной, ее все прогнали, ни одна сноха не приняла. Никто, никто кроме меня ей не помогал, а она… Она прокляла меня… За что? Она сказала, что бога нет.
Илья — инженер-проектировщик, строитель — всю жизнь работал со схемами, цифрами, расчетами, эпюрами и по роду своей жизненной стези никогда не прикасался к тонким духовным материям, ничего не брал на веру. И вот сейчас, как будто заново владея цифрами и расчетами, он также сухо, механически перечислял доказательства, из которых выходило, что бог, тот самый, в которого уже семьдесят лет или больше никто не верил, существует. Он есть.
-Мама, послушай меня, послушай. Давай посчитаем вместе. Первое — ты наклонилась над тазом за мгновение до того, как лопнул шланг. Кто отвел тебя? Соображаешь — нет? Второе. Твое лицо почти не пострадало; ухо, щека, подбородок — это же ерунда, ну? Что могло быть — лучше и не думать. И главное. Откуда в этой глухомани, где ближайший телефон только в сельсовете, где зимой только на санях и ездят, откуда здесь взялся пантенол? Откуда? Получается, три. Мама, бог любит тебя, и я люблю. Мы с богом любим тебя, что тебе еще надо?
-Ничего мне уже не надо, присядь, — Таньча здоровой рукой погладила сына по голове, попыталась улыбнуться, в глазах блеснули слезы, но в них не было ни обиды, ни отчаяния. — Получается, три, бог любит троицу.
-Ну вот, стала соображать. Все остальное, — он устало вздохнул, — это испытания, кому — вечная мерзлота, кому — аравийская пустыня. Тебе досталась пустыня.

Командировка, еще говорят, вахта, наконец, закончилась. Теперь дело строителей довести проект до конца, а у Ильи отпуск, целый месяц отпуска.
Таньча встречала сына с особой радостью, поворачиваясь с нему то левой, то правой стороной лица.
-Смотри!
Под полуденным солнцем лицо отсвечивало крепкой молодой кожей, первым июньским загаром, от пережитой беды на нем не осталось и следа.
-Смотрю, — он улыбнулся, — ты настоящая красавица.
-У меня такой хороший доктор был, мальчишка! Ему всего двадцать семь лет. Возился со мной, как с маленькой, облепиховое масло с рынка приносил специально для лица. Видишь, ни одного шрама, это все благодаря ему.
-Ты говорила, бог любит троицу, — Илья обнял мать и зашептал ей на ухо, — четвертая — богородица. Это она пришла к тебе в образе молодого доктора, чтобы снять твое проклятье, чтобы ты никогда не сомневалась в ее сыне.
Он поднял глаза, увидел в красном углу икону Божьей матери с младенцем; икона всегда, сколько он помнил, висела здесь, на видном месте, но всегда проплывала мимо глаз. Отстранившись, снова посмотрел на помолодевшее лицо своей матери, потом — на икону, лучившуюся теплым светом. Илья Светлов прижимал к себе мать и совершенно не по-инженерному размышлял: с богом надо как-то определяться…

ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

Предчувствие. Оно сжигало его, как на медленном огне, оно давило на сознание, оно мучило и терзало, выворачивало наизнанку, и в этом был страх. Он боялся и сам не знал, чего именно. Что-то должно произойти, что-то… На войне это что-то почти всегда смерть.
Первый раз так случилось больше года назад, когда несколько часов к ряду ощущение тревоги тяжелой гирей лежало на сердце, мешало думать, просчитывать свои действия, мешало управлять людьми. Его рота шаг за шагом поднималась по тропе, вьющейся к перевалу, саперы острыми жалами щупов и своими ногами искали мины. Прекрасная видимость позволяла наблюдать горные кряжи на двадцать и более километров вокруг, воздух благоухал прохладой, ослепительно синее весеннее небо внушало надежду. И только эта тревога… В нескольких километрах западнее по другому хребту поднималась другая такая же рота, люди, похожие на муравьев, казались медлительными и смешными. Когда появилась пара боевых вертушек, на нее никто не обратил внимания, армейская авиация всегда обеспечивала их операции, когда они далеко уходили от своей артиллерии, и наносила удары по плановым целям. В этот раз все случилось иначе. Ведущая машина легла на боевой курс, и несколько секунд спустя, две ракеты с шипением ушли к земле. Одна из них прямым попаданием накрыла ту самую другую роту. Какая нелепая, какая страшная ошибка! Но она случилась: все сделано, и там погибли люди. Жуткое и будничное зрелище разворачивалось перед его глазами, но что-то особенное, необъяснимое происходило с ним самим. Не стало тревоги, постыдное облегчение блаженно проникло в каждую клетку сердца, и он отчетливо расслышал уверенный внутренний голос: в этой операции больше ничего не произойдет. И не произошло.
Предчувствие, оно не подводило никогда. Оно стояло на страже его жизни, оно охраняло роту, которой он командовал, и вот уже многие месяцы в ней не было безвозвратных потерь. Но никто в роте не знал, чего это стоило их командиру, почему иногда без видимой причины он начинал через мать-перемать, через затрещины гнать своих солдат по расщелинам, камням, заставлял надрываться и страдать от жуткой, запредельной усталости. За глаза его звали психом, в лучшем случае – рыжим чертом, и не очень-то любили, каждый, конечно, судил по-своему, но главное заключалось в другом: с ним не боялись идти на операцию. А когда солдаты доверяют своему командиру, успех обеспечен – это и есть кредо. Ему он следовал неотступно, а поэтому натягивал свои нервы, как струны, и рвал их нещадно. Его тактические ходы со временем стали изобретательны, а накопленный опыт перерос в собственную теорию ведения войны. Какую? Тут все просто: разумное применение боевого устава плюс интуиция. Так вот, интуиция в его теории шла с грифом совершенно секретно, потому что ей требовался избыток адреналина в крови. Этот гормон стимулировал рефлексы и работу мысли, но главное, он заставлял среди обманчивого благоденствия предвидеть опасность. Он делал его стопроцентным командиром.
Вот и теперь на медленном огне горела душа. Как и более года назад воздух благоухал прохладой, ослепительно синее небо внушало надежду, еще зеленая, не выгоревшая на солнце трава мягко стелилась под ногами, невдалеке негромко, умиротворенно вздыхал Панджшер, а выше по ущелью, у самого горизонта виднелись несравненно белые шапки ледников. Чем не Австрийские Альпы? Чем не рай на Земле? Наверное, таким и должно быть счастье… И ни одного выстрела с самого утра.
Почему ни одного выстрела? Мы вошли на территорию духов, почему они не стреляют? Как вам вопрос для райского местечка? Вопрос был нормальным, потому что его несколько раз задавал себе лейтенант Григорий Маркелов, командир мотострелковой роты, воевавший в этих горах уже полтора года. А если учитывать год за три, то считайте сами. Когда-то давно его головной взвод напоролся на засаду и лёг там с размаху в чужую землю. Почти полностью. Не мог он себя в этом винить, не было его вины, но и забыть такое тоже не мог. С тех пор в роте не погиб ни один солдат, и Маркелов твёрдо записывал это на свой счёт.
Сегодня рота находится в передовом отряде полка, обеспечивает работу сапёров. Операция обещает быть долгой, надо очистить от душманов восточный, отдаленный район Панджшера, собственно это и есть район их базирования, группировка сил у них здесь серьезная, несколько местных бандформирований плюс подразделения, обученные в Пакистане. О движении войск по ущелью духам, конечно, известно и, если они что-то задумали, то достанется именно тем, кто идёт впереди. Пока сапёры снимают очередное минное поле, один из взводов Маркелова прикрывает их, у остальных же солдат есть возможность для привала.
Ротный оглянулся по сторонам. Боевые машины пехоты, направив орудия на горные хребты, стоят с заглушенными двигателями на каменистой панджшерской дороге. Их экипажи через оптические прицелы ведут наблюдение за отрогами, скалами, ищут пещеры и вражеские огневые позиции, а поискать здесь есть где. Когда же он перевел взгляд на свою пехоту, расположившуюся за камнями и разрушенными дувалами, его что-то кольнуло в груди. Он вдруг представил, как они выглядят сверху, как их видят духи через свою оптику, и его словно прорвало. Выражаясь самым доходчивым, но не вполне цензурным языком, он оторвался на всех, чьи головы, спины, плечи выглядывали, торчали из-за укрытий. Несколько или испуганных, или обиженных взглядов скользнули по нему, на что он не обратил никакого внимания, но наоборот, удовлетворённо наблюдал, как солдаты выполняли указанный им «маневр». Ни благодарности, ни понимания от своих бойцов он не ждал – пусть мамы «спасибо» скажут, когда их дети домой живыми вернутся, это и будут мои самые дорогие медали и за службу, и за выполнение долга. Он еще раз огляделся. Вот теперь порядок, ни одна задница не торчит, все мыши – по норам.
Дальше случилось то, что он будет помнить всю свою оставшуюся жизнь, сколько бы ни было в ней дней и лет… Ему вдруг показалось, что Время остановилось, либо текло так неторопливо, так плавно, как, как… как что? Как густой кисель, и среди этого вселенского торможения заботливо, мягко, но настойчиво прозвучал молодой голос:
-Товарищ лейтенант, укройтесь. – Маркелов удивленно повернул голову направо, но рядом с ним никого не было. Что за наваждение? Кто это? Кто беспокоится за его жизнь?
-Товарищ лейтенант, укройтесь, – голос оставался мягок и настойчив.
В самом деле, всех разогнал, а сам стою столбом. – Маркелов чуть улыбнулся своим медленным мыслям и так же медленно стал сползать спиной по толстому стволу старой чинары. Мимо его лица неторопливо опускался парашют зеленых листьев, он приподнял глаза – там, где только что находился его лоб, колебалась ветка со свежим белым срезом. Подумать о том, что это значит, он не успел.
Два резких хлопка, пронзительный свист пуль вернули Время из оцепенения, оно мгновенно стартовало и понеслось неудержимой лавиной. В двадцати метрах слева от командира роты с пулей в затылке рухнул сержант Хорошев (откуда он взялся?). Саперы, еще не закончив снимать мины, скатывались с дороги в рытвины, за камни. Взвод прикрытия в течение нескольких секунд искромсал в труху все прибрежные и придорожные кусты и, перенеся огонь на сто-двести метров дальше, вгонял раскаленные очереди свинца во чрево бокового ущелья. Орудия боевых машин короткими и длинными очередями 30-миллиметорвых снарядов дробили тысячелетние камни гор… Тот, кто это сделал с Хорошевым, не должен был и не мог остаться живым.
Четыре солдата, еще на что-то надеясь, выносили сержанта в безопасное место, из его затылка текла багровая кровь, тело била агония. Это конец. Жаль парня, из него получился бы толковый командир. Но как странно: две пули – две цели. Если стреляли из автомата, то в кого из нас целились? Если стреляли два снайпера, то почему одновременно? Чей это был голос, кто предупредил меня? Ну, не ангел же в самом деле? Мысли наталкивались одна на другую, но ответа он так и не нашел. Опять, как много раз раньше, как всегда, холодная ясность ума овладела сознанием, в его действия вернулся осознанный расчет, и совершенно не стало эмоций. Ничего губительного больше не произойдет – вот, что Маркелов знал точно.
Операция длилась еще целый месяц. Уже через сутки полк забрался куда-то на высоту свыше четырех тысяч метров, потом он разделился на батальоны и роты. Моджахеды покидали этот район, но их настигала дальнобойная артиллерия и авиация, и многие из них навсегда остались на склонах Панджшерских ущелий. Вместе со своими кишлаками были разгромлены два или три бандформирования духов и те самые подразделения, обученные в Пакистане. Были и другие успехи, отраженные в боевых донесениях, в армейских отчетах, но для ротного было важно, что он и его люди все свои задачи выполнили.
В расположение вернулись в конце июля. После бани и торжественного ужина да еще с горючим самогоном, лейтенант проспал без тревог и сновидений часов двенадцать и проснулся свежим. В молодом организме силы восстанавливаются быстро, тем более, что и старшина татарин позаботился о своих офицерах на славу, уж постарался. Белоснежные простыни после камней и песчаника казались верхом роскоши, а рагу из свежего мяса и манты – шедевром кулинарного искусства, кстати, где взял мясо, старшина так и не признался. В далеком далеке остался и мгновенный росчерк душманской пули и белый срез качающейся ветки: сколько всего случилось в этой войне, разве сочтешь, и разве можно в ней выжить, если помнить все события ожогами нервных окончаний. Душа черствела и становилась невосприимчивой, этим и спасалась от разрушения.
На следующий день, когда Маркелов приступил к своим обычным обязанностям, к нему обратился солдат из отделения Хорошева и сбивчиво объяснил, что вот, мол, гроб и личные вещи отправили, а фотографии и записную книжку забыли, наверное, не нашли. Да, теперь это будет храниться у командира роты, он знает, как поступить с последней памятью. Оставшиеся документы своего сержанта Маркелов мог бы отправить и почтой, но по неясной причине делать этого не стал, а положил в свой чемодан на будущее.
Прошло несколько лет. Он вернулся домой почти без царапин, если не считать, что у него начинала «съезжать крыша», когда рядом творились предательство и хамство. По этой причине почти сразу уволился из армии, кроме того, его опыт оказался никому не нужен в мирной стране. И самая главная потеря заключалась в том, что у него не стало предчувствия, оно пропало без следа, как будто бы его не было и вовсе. Даже слова, некогда, спасшие ему жизнь стали казаться фантомом надломленной психики и мистификацией. Но как-то, пытаясь разобраться в своем архиве, он нашел давно забытые фотографии и не мог понять, чьи они. Юная женщина и грудной ребенок, изображенные на снимках, ему ни о чем не говорили. Пришлось поломать голову, и он вспомнил. Вот так-то, рыжий черт, а за тобой должок. Восемнадцатилетний Сережа Хорошев был женат, и у него рос сын, который никогда не видел и уже не увидит своего отца. Никакой почты. Надо решиться. И он решился. Решился на то, чтобы предстать перед глазами родителей и вдовы тем командиром, который не уберег своего солдата, их сына и мужа. Жизнь раскручивала новый виток, но война не хотела отпустить бывшего ротного, она требовала его душу на свой алтарь, как запоздавшую, как законную жертву.
Деревня Сабуровка с незапамятных времен потерялась где-то среди Воронежских степей, непосвященному найти её непросто, и вот именно сюда он ехал, как на казнь. Колеса неторопливо постукивали на стыках рельс: что там, что там, что там… Ещё не рассвело, когда он постучал в окошко скромного сельского домика, и на вопрос «Кто?», ответил бестолково: «Служили вместе». Уже потом, когда он увидел двух пожилых людей, вытянулся перед ними в строевую стойку и доложил по всей форме, кто он такой. Его сердце стучало, как перед самым главным экзаменом, он никак не мог взять себя в руки, и всем своим обликом говорил: я здесь, я готов. Он был готов ответить за всё, что сделал и что не сделал, что не смог изменить. Но то, чего он так боялся, не состоялось. Старушка мать горестно всплеснула руками и заплакала, а отец прижал его к себе дрожащими руками и сказал так, как способен сказать по-настоящему русский человек: «Спасибо тебе, Григорий, что ты приехал, что не забыл нашего сына.»
Сначала они пили водку, потом самогон, потом у всех троих текли слезы, потом непрерывным потоком шли и соседи, да и вообще, все деревенские. Когда совсем рассвело, сходили на кладбище, постояли с непокрытыми головами у могильного креста. «С оркестром хоронили сынка моего, как генерала, никогда такого в деревне не было, — с болью проговорил отец, — салют был… Эх, жизнь, дорого нам с матерью стоил этот салют… Хорошо, хоть внучок подрастает; по осени в школу пойдёт, в городе они теперь…» Старик уже не вытирал лица, треклятая сырость пропитала морщины, достала до рыжих от махорки усов, а длинная повесть о войне все продолжалась и продолжалась. Назойливо, нескончаемо в душу проникали слова: «Товарищ лейтенант, укройтесь… товарищ лейтенант, укройтесь…», он им не верил, но следом за ними снова текли слезы. В этой деревне помнили и другую войну, которая терзала окрестности сорок пять лет назад. Всё было. И вот теперь, в наше время, этот дом посетила смерть, без стука, как обычно и также жестоко. Но даже она оказалась бессильна перед огромной русской любовью. В этом доме его ни в чем не винили и смотрели на него, как на человека, которого не убили на войне. В его жизни это был момент, а может быть и целый день истины…
На железнодорожный полустанок Маркелов возвращался на колхозном тракторе, который то и дело увязал в глубокой мартовской грязи, в рыхлом снегу, и только одно, последнее, нелепое предчувствие саднило его душу: ты не вернешься сюда, рыжий черт, не вернведь так? Теперь твоя война закончилась.

3%d0%bd%d0%b0%d1%81%d0%b5%d0%b4%d0%ba%d0%b8%d0%bd-2016Наседкин Николай Николаевич
Прозаик, литературовед, член Союза писателей России.
Родился в 1953 г. в Сибири.
Окончил факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова (1982) и Высшие литературные курсы при Литинституте им. А. М. Горького (1991).
Публиковался в журналах «Наш современник», «Москва», «Нева», «Урал», «Подъём», «Российский колокол», «Южная звезда» и др.
Автор 15 книг, изданных в Тамбове, Москве, Польше, Черногории.

ЛУЧИК СОЛНЦА В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

Я не сразу понимаю, почему моё внимание привлёк отрывной календарь, почему я уже с минуту читаю — 13 октября — и мучительно думаю, что это за число, что с ним связано. Такие провалы в памяти последнее время беспокоят меня. Я каждый раз пугаюсь, сам себя обманываю: дескать, мне и не надо вспоминать, и совсем мне это не нужно вспоминать, но тем сильнее напрягается голова — до боли, до покалывания в глазах. Пытается вспомнить и не может. Это — старость.
А сейчас я вспоминаю: 13 октября? Так ведь сегодня ровно год, как я на пенсии!
Я опускаюсь в кресло, вдруг почувствовав усталость, рассматриваю свои руки: костяшки пальцев обтянуты синеватой кожей; смотрю на ноги в домашних брюках из пижамной материи и стоптанных шлёпанцах; провожу по остаткам волос на голове: я знаю, они — седы… Неужели это я? Ох-хо-хох!
У меня нет привычки разговаривать с самим собой (правда, я беседовал частенько с котом, но он уже неделя, как пропал куда-то), поэтому я только вздыхаю и начинаю суетиться. Подумалось, что надо как-нибудь отметить это событие — всё-таки годовщина. Непременно нужно выделить этот день из вереницы мокрых осенних дней.
Я встаю, кладу на кресло тряпку, которой вытирал пыль с полок, спохватываюсь, вытираю пыль до конца, включаю приёмник (вообще-то, я любитель тишины), открываю холодильник: есть ли там хоть пиво? Ищу консервный нож, протираю фужер…
Но что это? Я понимаю, что мне не хочется делать то, что я делаю. Мне не хочется… Я бы лучше полежал. Действительно, какой же праздник одному?
Я выключаю газ и, не убрав со стола (опять Вера будет ворчать), иду в свою комнату и ложусь на диван. Мне плохо. Нет, вроде нигде не болит, не ломит, — просто мне плохо. Одиноко. С тех пор, как уехали они. Они — это: Александра, моя дочь, её муж и внучек Игорёк.
— На пенсию папа выйдешь, так к нам и приезжай…
Потом письмо прислали: «Квартиру пока нам дали двухкомнатную. Теснота. Ты, папулечка, повремени, расширимся и вызовем тебя…»
Да-а-а… Теперь вот Игорюшка один почти и пишет. Где же письмецо-то последнее? Я с трудом встаю, шарю за книгами и достаю конверт-авиа.

«Здраствуй дедушка!!! Я обизательно приеду летом, как только каникулы начнутся! Или лутше дидуля ты приезжай сюда у тебя же время много. Я очинь па тебе саскучился патому что люблю тебя милый дидуля! Мы будим ходить стобой в тиатр и ты мне поможеш по рускому языку а то двойку опят севодня палучил. У нас очинь хорошо и мама с папой привет тебе сказали написать! Только не болей дидуля а лутше приежай!
Досвиданья дедушка!
Твой внук Игор Востриков ученик 3 “а” класса».

Ну вот, опять слеза капнула, слабый какой я стал. Я выключаю приёмник и долго лежу, почти ни о чём не думая. Так, отрывки какие-то мелькают в голове: из молодости, жена неожиданно вспомнилась, Александра маленькой…
В комнате уже полумрак. За стеклом монотонно шуршит дождь и тренькает по карнизу. Нудная осенняя погодка уже третий день. В такие вечера особенно тяжело, острее чувствуется одиночество. Кажется, я один не только в комнате, но и во всём доме, во всём городе… А вдруг мне станет плохо? Вдруг я начну умирать?..
Меня пугают эти мысли, я стараюсь их отогнать, успокоиться и сам перед собой делаю вид, что засыпаю.
Мою полудрёму нарушил осторожный стук в дверь. Я хочу соскочить с дивана, спрыгнуть навстречу моему спасителю, кто бы он ни был, но получается не так быстро. Наконец, я нашариваю тапки (стук ни на минуту не прерывается), включаю свет и отпираю дверь.
На пороге стоит молодая особа неполных трёх лет — моя соседка Ирочка и выжидающе смотрит на меня. (Веру Петровну с Ирочкой подселили ко мне полгода назад, и, как ни странно, с дочкой я быстрее нашёл общий язык, чем с матерью.) Ирочка смотрит на выражение моего лица и, верно решив, что я не буду препятствовать её вторжению, она, что-то лопоча, отталкивает меня в колено и устремляется в комнату.
Ирочка — презабавнейшее существо. Она в таком возрасте, что уже всё почти понимает, а язык ещё — увы. У меня всё ещё колотится сердце, я улыбаюсь.
— Ирочка, ноги вытирать! — и я показываю ей на половичок.
Ирочка с обиженным выражением на мордашке возвращается (ведь не дал дед до зеркала дойти!), лепечет: «Оги тирать!..» — и исполняет на половике что-то подобие современного танца, причём только правым сапожком.
— Вот-вот, теперь зайди и дверь закрой.
Она налегает на дверь обеими руками, всей тяжестью своего тельца и, не рассчитав силы, плюхается на пол. Я нарочно молчу. Минуту-две Ирочка лежит неподвижно, решая отнюдь не праздный вопрос: заплакать или подождать? Мамы близко нет? Дед вообще, может, внимания не обращает… Нет, не стоит!..
Потом я учу её разговаривать.
— Ирочка, вот это тётя, — показываю я картинку.
— Тётя! — бойко отвечает ученица.
— А вот это — спички.
— Пички!
— Фотоаппарат.
— Лёполёпат!
— Нет, Ира, фо-то-ап-па-рат…
— Лё-по-лят!
Ладно, «лёполят» спрячем, чтоб не мучиться. Я сажусь на диван и прошу гостью:
— Иринка, принеси-ка мне сигарету и спички.
Ирочка подходит к столу, цепляется за край, встаёт на цыпочки, и глаза её оказываются как раз вровень с крышкой. Долго она рассматривает, что на столе лежит, и приносит мне авторучку и спички. Стало быть, спички мы уже запомнили хорошо.
— Ну что, Ирочка, в прятки хочешь играть?
— Хоцю! — кивает она кудряшками.
— Тогда выйди, а я спрячусь и потом позову тебя, хорошо?
— Лёшо!
Я вывожу Иру из комнаты и, укрывшись за шторой, кричу её. В эти минуты я забываю, что мне — 66, что я седой одинокий старик. Сейчас я чувствую себя чуть постарше Ирочки, может, годка на три, не больше.
Ира забегает и сразу устремляется к столу — запомнила, что дед в прошлый раз там прятался. Мне видно, как она заглядывает под стол. Заходит с другой стороны и снова сгибается. Встаёт на четвереньки и ползёт вокруг стола, пока не упирается в стенку головой.
— Нетю! Нетю?! — недоуменно шепчет она.
— Ира, ау!
Она отдёргивает штору и заливается счастливым смехом.
— Воть! Воть!!
Я смеюсь ещё громче — с дребезжанием, с присвистом, пока не закашливаюсь. Ирочка ждёт.
— Ну-ка, Ирочка, ещё разок.
Она выходит, а я прячусь за дверью и кричу её. Пока Ира вбегает и бежит к шторе, я успеваю выскочить в коридор и в щёлку наблюдаю. Тщательно обследованы пространства под столом, под кроватью, за занавесью…
— Нетю деда! Деда нетю!? — всё громче и громче сообщает она и бежит с этой вестью к матери (я успеваю проскользнуть на кухню).
Мне слышно, как Вера Петровна отмахивается от Иры, как она ворчит: «Вот разыгрались! Скоро спать, Ира!» Но Ирочка поглощена поисками. Она бежит обратно в мою комнату и видит меня, спокойно лежащим на дване. Она широко открывает глазёнки, беззвучно шевелит губками и, наконец, на весь дом кричит:
— Воть деда! Воть!!
Мы играем, играем, играем, забыв про время. Я страшусь минуты, когда девочка уйдёт.
Нас замораживает голос Веры Петровны:
— Алексей Захарович, сколько раз вам говорить, что перед сном ребёнку дурить вредно! Она же кричит потом по ночам! Хм, не понимаю, вроде старый человек!.. Ира, домой!
Я виновато молчу. Личико Ирины сморщивается, она сопротивляется, плачет, с взвизгиваниями, с переливами, с потоком слёз, топает ножкой, но мать насильно тащит её из комнаты, напоследок бросив мне:
— Вот видите, до чего довели!
Вера Петровна меня ненавидит. Она собирается снова выйти замуж и ей нужна моя комната. Я понимаю её и не осуждаю: ей — жить. Меня просто удивляет эта ненависть к чужому, в сущности, человеку. Мне грустно от этого.
Я постилаю на диване, ложусь и, как всегда, долго не могу уснуть. Дождь не перестаёт. Я вслушиваюсь в его бормотание, шелест, вглядываюсь в темноту и думаю. Опять о жене, той семье… Думаю о Вере Петровне, и мне её жаль… Я вспоминаю Ирочку, её ужимки, лепет, солнечные её кудряшки, улыбаюсь и неожиданно думаю: «Почему у меня всего одна дочь?.. Почему всего один внук?.. Зачем они далеко?..»
А если б Ирочка была моей внучкой? Я долго, во всех подробностях представляю себе, как бы росла она у меня на глазах… Я бы помогал ей по русскому языку, когда она пойдёт в школу… Впрочем нет, она будет у меня отличницей!.. А на выпускной вечер мы сошьём ей розовое платье…
Дождь за окном постепенно смолкает. Может, я уже уснул?

ПЕРЕКРЕСТОК

1

На охоту Виктор Тимошенко вышел злой.
Конечно, и погода не радовала: дождь пополам со снегом, мокрядь. Ну да ведь специально такую и ждал-выбирал — чего ж теперь злиться? Виктор отвернулся от косо летящего липкого снега, достал из внутреннего кармана куртки плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышечку, жадно глотнул пару раз. Подумал, сделал ещё один большой глоток. Водка казалась пресной. Хотелось ещё хлебнуть, но перебарщивать не стоило — потом, после охоты, особенно удачной, можно будет и оттянуться по полной, расслабиться в кабаке. Виктор запахнул поплотнее куртку-аляску цвета морской волны (ставшую от непогоды цвета волны штормовой), надвинул на брови норковую, совсем замокшую шапку (специально на охоту надевал — для внушительности), натянул перчатки и, нагнув голову, зашагал к «своему» перекрёстку.
Надо бы думать уже вплотную о предстоящей охоте, настраиваться на хладнокровие, однако ж нервы продолжали вибрировать и кукожиться. Понятно, вся хандра эта от вчерашнего, от встречи с бывшим корешком Финтом. Угораздило же того по дороге из Саратова в столицу заглянуть к нему в Баранов, свиданку устроить. Оно бы и ничего: с корешем, с которым на одних нарах бока отлёживал, и повидаться не западло, да вот только у этого Финта есть привычка дурацкая — как лишнего хлебнёт, так ненужное болтать-вспоминать начинает. Его и на зоне за это не раз жестоко учили — всё не впрок.
А Виктору Тимошенко очень сильно хотелось бы кой-чего из прежней жизни забыть — особенно из первых подневольных дней. Как, впервые попав в общую камеру, он при прописке попытался вильнуть и вякнул, будто его подставили, дескать, его оклеветали и на самом деле он никакого изнасилования не совершал. Конечно, всё очень быстро раскрылось, и ему пришлось отвечать-расплачиваться по полной программе… Правда, со временем ему удалось совершить невероятное — не только вырваться из петушиного разряда, но даже и пробиться в авторитеты. Заплатить за это пришлось двумя чужими жизнями, своими отбитыми почками и переломанными рёбрами да плюс десятью годами добавленного срока. Но, опять же, не плата главное — главный итог в том, что, попав на зону в неполных семнадцать, Виктор Тимошенко по прозвищу Тимоха уже через несколько лет превратился в жилистого, сильного плотью и с тяжёлым взглядом человека. Немногие, даже самые блатные из блатных, выдерживали его взгляд. И теперь, в тридцать три, несмотря на боли в почках и уставшую от водки печень, Тимоха всё ещё был в силе и на охоту ходил в одиночку: уверен был, один на один — с любым зверем справится. Тем более, что за ним — первый удар…
На перекрёстке Московской и Советской, как и ожидалось, в этот поздний ненастный час — безлюдно. Но машины сновали довольно оживлённо: тачек вообще развелось теперь, такое впечатление, больше, чем пешеходов-прохожих. Жлобы! Тут весь город можно вдоль и поперёк пешком за час пробежать, а они всё на колёсах… Даже сотню метров до магазина или кабака пройти не могут! Чёрт с ними! Опять нервишки люфтят из-за ничего. Тем более, что как раз на этом перекрёстке сновали в основном транзитники — отсюда начиналась трасса на Пензу и Саратов. Так-так, надо сосредоточиться. Задача предстояла сложная, но, как уже показала практика, вполне выполнимая: высмотреть среди подъехавших к перекрёстку и свернувших на Московскую более-менее приличную тачку с иногородним номером, тормознуть и напроситься в пассажиры-попутчики — мол, до Нового Посёлка не подбросишь? Ну а дальше — дело техники.
Это был уже третий выход на охоту. Первые два прошли удачно. В декабре Тимоха оприходовал «жигуль»-девятку, в январе — даже «Фольксваген», хотя срубить иномарку и не мечтал: те редко на пассажирах подкалымливают. Правда, с немецкой тачкой чуть было оплошка не вышла: за рулём оказался такой отечественный бугай, что и с удавкой на шее ещё минут десять доставал-цеплял Тимоху скрюченными пальцами и хрипел, не желая расставаться с душой. Ещё б немного и — вывернулся-освободился, а тогда кто его знает, чем бы дело кончилось: у него за поясом пушка — настоящая, боевая 8-зарядная «Беретта» — хранилась. Но зато за иномарку отвалили Тимохе не тонну баксов, как договаривались, а целых полторы. Если и на этот раз удастся какой-нибудь «аудишник» или «бээмвэшник» завалить — не грех и две тыщи стребовать, а то даже и полутора кусков на месяц еле-еле хватило: давеча Финта, можно сказать, уже на последние угощал. Впрочем, если и отечественная новенькая «десятка» или «Нива»-внедорожник попадётся — тоже можно будет подороже сдать. Ничего-ничего, заказчики хоть и жмоты, но понимают: он, Виктор Тимошенко — специалист классный и своё завсегда отработает.
Тимоха всмотрелся в подъезжающую «десятку» цвета «мокрый асфальт» с пензенским номером, вынул из кармана пятисотрублёвую бумажку-заманку, чуть согнул ноги, качнулся, словно подгулявший мужичок, и начал призывно махать-сигналить денежной купюрой при свете уличного фонаря…
Остановись, друг!..

2

Юрий Петрович Перминов ехал на своей забрызганной «десятке» злым и усталым.
Погода, уж само собой, не радовала: мокрый снег, слякоть. Да ведь опять поверил-доверился синоптикам, будто «осадков не ожидается» — на кого ж теперь злиться? И командировка не задалась. Он так про себя называл эти поездки — командировками, хотя ездил на заработки сам, по доброй воле. Без этих добровольных экспедиций-командировок семейный бюджет затрещит по всем швам. Впрочем, он и так трещит. А что делать? Чаще, чем раз в месяц, выезжать нельзя, да и не получится. В предыдущие два раза ездил сначала в Саранск (привёз-заработал тысчонок десять), а во второй раз решил подальше забраться, в Баранов, и очень удачно тогда получилось: в общем и целом тысяч на тридцать съездил, то есть без малого тысяча долларов — весомая добавка к окладу охранника завода.
Юрию Петровичу не нравилось слово «охранник» — в теперешние времена оно явно стало синонимом понятия «холуй». Но что поделаешь? Когда-то у него были более достойные звания в прямом и переносном смыслах: сержант-афганец — лично уничтожил не менее трёх десятков «духов», имел орден Красной Звезды, медаль, был ранен… Позже — командир ОМОНа, капитан (это уже совсем недавно, во вторую чеченскую кампанию): чем не звание? Работа мало отличалась от «афганской». Его чуть было и ко второму ордену не представили, да слегка, чуть-чуть, случайно погорел-переборщил капитан Перминов со своими ребятами: зачищали один аул и в горячке заодно с бандитами десятка полтора «мирных» жителей к аллаху отправили. Да какие они мирные! Все волками смотрят — даже женщины, дети… Спалить-перепахать бы всю эту Чечню ракетами подчистую, да новую страну на этом месте построить и заселить…
Впрочем, чёрт с ними! Опять нервы из-за ничего развинтились. Хотя, конечно, обидно: из милиции пришлось уйти подобру-поздорову, заработок теперь смешной, а дочки-красавицы с каждым годом всё больше и больше маней требуют. Одна только учёба в копеечку обходится. Маша-то, старшая, ещё, слава Богу, дома осталась, в родимом педе на втором курсе учится — по стопам матери пошла, а вот Катерину, младшую, в престижный Саратовский мед удалось пристроить — деньги улетают, как в трубу…
Сегодня Юрию Петровичу удалось заработать пока всего тысячи полторы, а то и меньше. Связался, как дурак, с женщиной, а у них с наличкой всегда напряжёнка. Пора было уже в обратный путь: дома надо быть до шести утра — Катя уезжала с утренним в Саратов и, кровь из носу, требовалось выдать ей с собой хотя бы тысяч пять… И что это так сегодня не везёт? Ведь, как заведено, утром заехал, ещё в Пензе, в церковь, три свечи десятирублёвых поставил — перед Спасителем за успех дела, своему святому-покровителю Георгию Победоносцу и за упокой всех невинно убиенных…
Перминов, чертыхаясь про себя, подъехал к перекрёстку Советской и Московской — может, здесь повезёт, наконец, и пошлёт ему Судьба денежного попутчика-пассажира, который попросит даже не по городу Баранову (дурацкому грязному Баранову!) его подбросить, а куда-нибудь подальше по его родимой пензенской трассе — в Новый Посёлок или Рассказовск. Тогда б вообще никаких проблем: машин на бетонке ночью совсем немного, по сторонам — лес глухой. Километра через три-четыре съедут на обочину, как бы по нужде, Виктор Петрович быстро, пока пассажир свою заднюю дверцу открывать не начал (а пассажир будет обязательно сидеть сзади, так как переднее сидение большая коробка из-под телевизора занимает), так вот, быстро, даже особо не оборачиваясь, пшикнет ему в лицо из баллончика перцовым «Шоком», сам тут же выскочит на свежий воздух, уже с улицы дверцу пассажира рванёт, вытащит ошарашенного, перепуганного, ослепшего бедолагу и…
Остальное — дело техники. Самое главное — не смотреть в лицо жертве, не запоминать его. А самое тяжёлое — копать-долбить в ночном неуютном лесу яму, то и дело поминая имя Бога, Божьей Матери и всех святых всуе…
Господи, прости!..

3

На перекрёстке Московской и Советской города Баранова в уже поздний ночной час подгулявший человек в куртке-аляске цвета морской штормовой волны призывно махнул «Жигулям» цвета «мокрый асфальт» с пензенским номером. Машина охотно тормознула. Человек щедро, не торгуясь, сунул водителю пятьсот рублей, сел на заднее сидение.
И они — поехали…

ПОЭТЫ — ЛЕГЕНДЫ

Даниил Андреев

Александру Коваленскому
и моей сестре —
Александре Филипповне
Добровой-Коваленской

(Отрывок из юношеской поэмы)

…Но папоротник абажура
Сквозит цветком нездешних стран…
Бывало, ночью сядет Шура
У тихой лампы на диван.
Чуть слышен дождь по ближним крышам.
Да свет каминный на полу
Светлеет, тлеет — тише, тише,
Улыбкой дружеской — во мглу.

Он — рядом с ней. Он тих и важен.
Тетрадь раскрытая в руке…
Вот плавно заструилась пряжа
Стихов, как мягких струй в реке.
Созвездий стройные станицы
Поэтом-магом зажжены,
Уже сверкают сквозь страницы
«Неопалимой Купины».
И разверзает странный гений
Мир за мирами, сон за сном,
Огни немыслимых видений,
Осколки солнц в краю земном.
Но вдаль до поздних поколений
Дойдут ли скудные листы
Сквозь шквалы бурь и всесожжений,
Гонений, казней, немоты?
Иль небывалое творенье
Живой цветок нездешних стран —
Увянет с тем, кому горенья
Суровый жребий свыше дан?
Сквозь щель гардин шумит ненастье,

Но здесь — покой, здесь нет тоски,
Здесь молча светится причастье
Благословляющей руки.
Здесь многокнижными ночами
Монах, склонившись на копьё,
Следит недвижными очами
Крещенье странное моё.
Годину наших дней свинцовых
Он осенил своим крестом,
Он из глубин средневековых
Благословляет бедный дом;
И под тенями капюшона,
На глади древнего щита,
Лишь слово Zeit[1] — печать закона —
Ясна, нетронута, чиста.

Текут часы. Звучат размеры,
Ткут звуковой шатёр, скользя…
И прежней правды, дальней веры
Чуть брезжит синяя стезя.
Но над лазурью — башни, башни,
Другой кумир, иной удел…

— Будь осторожен вдвое! Страшный
Соблазн тобою завладел. —

Так говорит сестра. Но мигом
Уж не рассеется дурман…
Она откладывает книгу
На свой синеющий диван.
Все измышленья в темень канут
От этой ласковой струи…

— Спокойной ночи, мальчик, — глянут
Глаза сестры в глаза мои.
И еле-зримо, — смутно, смутно —
Не знаю где, какой, когда —
Нездешней правды луч минутный
Скользнёт в громаду тьмы и льда.

* * *

За днями дни… Дела, заботы, скука
Да книжной мудрости отбитые куски.
Дни падают, как дробь, их мертвенного стука
Не заглушит напев тоски.
Вся жизнь — как изморозь. Лишь на устах осанна.
Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.
То на таких, как я, презренье Иоанна —
Не холоден и не горяч!

1928

* * *

Милый друг мой, не жалей о старом,
Ведь в тысячелетней глубине
Зрело то, что грозовым пожаром
В эти дни проходит по стране.

Вечно то лишь, что нерукотворно.
Смерть — права, ликуя и губя:
Смерть есть долг несовершенной формы,
Не сумевшей выковать себя.

1935

* * *

Ночь горька в уединённом доме.
В этот час — утихшая давно —
Плачет память. И опять в истоме
Пью воспоминанья, как вино.

Там, за городскими пустырями,
За бульваром в улице немой
Спит под газовыми фонарями
Снег любви зеленоватый мой.

Отдыхай под светом безутешным,
Спи, далёкий, невозвратный — спи.
Годы те — священны и безгрешны,
Справедливы, как звено в цепи.

Но зачем же головокруженье
Захватило сердце на краю
В долгий омрак страстного паденья,
В молодость бесславную мою?

Как расширить то, что раньше сузил?
Как собрать разбросанное псам?
Как рассечь окаменевший узел,
Как взрастить, что выкорчевал сам?

И брожу я пленником до света
В тишине моих унылых зал…
Узел жизни — неужели это,
Что я в молодости завязал?

* * *

Вечер над городом снежным
Сказку запел ввечеру…
В сердце беру тебя нежно,
В руки чуть слышно беру.

Всё непонятно знакомо,
Холмик любой узнаю…
В гнездышке старого дома
Баюшки, Листик, баю!

Звери уснули в пещере,
Хвостики переплетя, —
Спи в моей ласке и вере,
Ангельское дитя.

Нашей мечтою всегдашней
Горькую явь излечи:
…Там, на сверкающих башнях,
Трубят морям трубачи,

Искрится солнце родное,
Струи качают ладью…
Вспомни о благостном зное,
Баюшки, Листик, баю!

В ткань сновидений счастливых
Правду предчувствий одень:
Пальмы у светлых заливов
Примут нас в мирную тень.

Счастьем ликующим венчан
Будет наш день в том краю…
Спи же, тоскующий птенчик
Синей жар-птицы, баю!

1947
* * *

Я не знаю, какие долины
Приютят мой случайный привал:
Кликнул вдаль меня клин журавлиный,
По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;
Где ж вечернюю встречу звезду,
К чьим плечам прикоснутся ладони
Завтра в тёмном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,
Но луной залиты вечера,
И таинственно сердце, кочуя
По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,
По широкой Руси прохожу —
Ах, длинна ещё жизнь молодая,
И далёк поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,
Снова тучи, летящие прочь…
Высоко моё солнце святое,
Глубока моя синяя ночь.

1937-1950

* * *

Когда-то раньше, в расцвете сил,
Десятилетий я в дар просил,
Чтоб изваять мне из косных руд
Во имя Божье мой лучший труд.

С недугом бился я на краю
И вот умерил мольбу свою:
Продлить мне силы хоть на года
Во имя избранного труда!

Но рос недуг мой, я гас и чах,
И стал молиться о мелочах:
Закончить эту иль ту главу,
Пока не брошен я в пасть ко льву.

Но оказалось: до стран теней
Мне остаётся десяток дней:
Лишь на три четверти кончен труд,
И мирно главы в столе уснут.

Хранить их будет, всегда верна,
Моя подруга, моя жена.
Но как бессилен в наш грозный век
Один заброшенный человек!

Ты просьб не выполнил. Не ропщу:
Умеет Тёмный вращать пращу
И — камень в сердце. Но хоть потом
Направь хранителей в горький дом:

К листам неконченых, бедных книг
Там враг исконный уже приник:
Спаси их, Господи! Спрячь, храни,
Дай им увидеть другие дни.

Мольба вторая — на случай тот,
Коль предназначен мне свет высот:
Позволь подать мне хоть знак во мгле
Моей возлюбленной на земле.

Молитва третья: коль суждено
Мне воплощенье ещё одно,
Дай мне родиться в такой стране,
В такое время, когда волне
Богосотворчеств и прав души
Не смеет Тёмный сказать: Глуши!

Дай нам обоим, жене и мне,
Земли коснуться в такой стране,
Где строют храмы, и весь народ
К Тебе восходит из рода в род.

Ночь на 19 октября 1958

Михаил Анищенко-Шелехметский

***

К проруби пристыла золотая рыбка.
На душе постыло. Жалко, да не шибко.

Обмелела речка. Обманула сказка.
Хоть кабак, хоть свечка – всё одна развязка.

Мне бы утопиться. Да желанья зыбки.
Наберу водицы со слезами рыбки.

И пойду в избушку стороною древней,
Целовать лягушку, бывшую царевной.

Токаревой Анне

Деревня. Холод, Вурдалаки. И взгляд соседа, как супонь.
Слеза отравленной собаки тебе упала на ладонь.
Текла слюна. Кричали травы, мычал на небе Козерог…
Как умирают от отравы, не дай-то вам увидеть Бог!
Похоронили, худо ль, бедно — за огородом, на холме…
Ушли соседи незаметно, как тени двигаясь во тьме.
Потом на чуровом затоне был шум осеннего дождя;
И ночь, и ранка на ладони, была сквозной, как от гвоздя.

ДЛЯ МАЛОГО СТАДА

Больше тайна не скрыта печатями. Прочитай до конца, и держись.
Приговор утвержден окончательно: «Мир погибнет. Останется жизнь».

Не спасутся артисты и зрители, все свершается ныне и днесь.
Это нам предстоит упоительно потерять все, что было и есть.

Скоро с бледной усмешкою гения, словно в строчках босого Басё,
Из туманного лона знамения выйдет месяц, решающий все.

Вот и жди, умирая от нежности, разводя разноцветный туман,
Тридцать дней и ночей неизбежности, что предсказывал нам Иоанн.

Засияют небесные лезвия, станут пылью земной торгаши;
И откроется (после возмездия) невозможная тайна души.

БЕГСТВО

Пробираюсь к ночному Бресту, по болотам в былое бреду,
Потерял я свою невесту в девятьсот роковом году.

Я меняю лицо и походку, давний воздух вдыхаю вольно.
Вижу речку и старую лодку, вижу дом на окраине. Но…

Полыхнуло огнем по детству, полетел с головы картуз.
Я убит при попытке к бегству… Из России – в Советский Союз.

ВХОДИТ МАТУШКА…

Чтоб войти и поклониться, тихо скрипнет половица –
В невесомости.
Сердце сердцу откричало. Нет конца и нет начала
Поздней повести.
Что за звуки? Что за лица? Плакать мне или молиться?
Входит матушка.
Руки пахнут чем-то пряным, позабытым, безымянным…
— Где ты, лапушка?
Хлопнут двери за порогом, вместе с дьяволом и богом
Входит батюшка.
Руки пахнут давним лугом, подпоясанный испугом…
— Где ты, лапушка?
Конь заржёт у коновязи. Из тумана, как из казни,
Входит дедушка.
Руки пахнут, как напасти, весь разорванный на части…
— Где ты, лапушка?
Даль туманом полонится. Снова скрипнет половица.
Входит бабушка.
Руки пахнут Ленинградом, ожиданием и адом…
— Где ты, лапушка?
Пахнет порохом и сеном, и расколотым поленом,
Дымом космоса…
То ли очи? То ли зенки? И стоят они у стенки,
Все без голоса…
Я смотрю в худые лица, вот отец в окне клубится,
Тает бабушка.
Что за муки? Что за повесть? То ли морок? То ли совесть?
— Где ты, лапушка?

ПРОРОК

Я услышал историю эту, и украсил стихами засим.
«Повстречался в пустыне поэту окрыленный собой Серафим.

Поднял он над поэтом денницу, разливая то уксус, то мед,
Говорил про змею и орлицу, и про ангелов горний полет.

Говорил о неведомой тайне, а потом, до скончания лет,
Растворился в осеннем тумане… И подумал печально поэт:

«Не сказал он про смертные свечки, про мученья последнего дня,
Хоть и бродит сейчас возле речки, где когда-то застрелят меня»

СТРАНА

Страна – отражение ада.
Ликует в казне казнокрад.
В Синоде сидит Торквемада,
Кремлем заправляет Де Сад.

Страна моя дружит с врагами,
Беснуясь живет, и – крадя…
«Не путайся, тварь, под ногами!»
Скажу я, навек уходя.

РУССКАЯ ТРИЗНА

Россия! Родимая! Ты ли, так долго о вечном лгала?
А нынче, с глазами пустыми, в постель чужеземца легла…
Потом, из дурмана и пены, ты вышла – и села на снег
И бритвою резала вены своих остывающих рек.
Раздетая, с ликом из воска, ты плакала, водку пила;
Молилась на белое войско, и красное войско звала.
Поодаль стояла старуха. «Кто плачет? – спросила она.
Сказали: «Какая-то шлюха, сошедшая ночью с ума!

КРУГИ

Под глазами круги, словно адовы круги,
Лукоморье пропало в моей бороде.
Я один на земле. Все друзья и подруги
Разошлись в темноте, как круги по воде.

Двадцать лет темнота над родимой землею,
Я, как дым из трубы, ещё пробую высь…
Но кремнистый мой путь затянулся петлею,
И звезда со звездою навек разошлись.

Истощилось в писаньях духовное брашно,
Я устал и остыл. Я лежу на печи.
Умирать на земле мне почти и не страшно,
Но весь ужас скрывается в этом «почти»…

СМЕРТЬ

Я знаю: смерть не помнит зла
Не причиняет людям боли.
Она всю жизнь меня ждала,
Как обезумевшая Сольвейг.
Ждала под снегом, под дождем,
Болела, мучилась, искала,
Но в одиночестве своем
Ни чем меня не попрекала.
Ну что же, смерть, свечу задуй,
Ликуй и радуйся на тризне,
И подари мне поцелуй
Длиннее всей прошедшей жизни.

ПОЭЗИЯ

dsc05324
Наталья Викторовна Советная родилась в пос. Янтарный Приморского района, Калининградской области, в семье военнослужащего. Десятилетку окончила в г. Городке Витебской области. Продолжила образование в Ленинградском педагогическом институте им. А.И. Герцена, затем в Ленинградском университете. Кандидат психологических наук. Директор «Психологического реабилитационного центра «МИРВЧ».
Член Союза писателей России (Санкт-Петербургское отделение), член Союза писателей Беларуси, член Союза писателей Союзного государства. Председатель оргкомитета Международных научно-литературных чтений Игоря Николаевича Григорьева и оргкомитета Международного конкурса лирико-патриотической поэзии им. поэта и воина Игоря Григорьева (1923-1996).
Прозаик, поэт, публицист. Автор публикаций в журналах: “Литературная учёба”, “Наш современник”, “Московский Парнас”, “Нёман”, “Новая Немига литературная”, “Акно”(Минск), “Качели”, “Полымя”, “Белая вежа”, “Армия и культура”, “Невская перспектива”, “Мгинские мосты”, “Земляки”.
Участница многих коллективных сборников и альманахов. Автор книг поэзии и прозы, в т.ч. «В поиске сокровища» , «За краем света», «Тайна русского Царя», «Два поклона», «Увидеть ветер» , «Пучок травы», «Цветок на морозе», «На земном подсвечнике», «Венчики златые».
Награждена медалями «Святой Благоверный Великий князь Александр Невский»(2006), «Василий Шукшин» (2014), «За вялікі ўклад ў літаратуру“ (СП Беларуси, 2016), «Поэт и воин Игорь Николаевич Григорьев (1923-1996)” (2015), орденом Фонда мира «За веру и верность» (Москва, 2016), орденом «Апостол трезвости Челышов М.Д (1866-1915)», юбилейными.
Лауреат литературных конкурсов Белорусского Экзархата РПЦ и газеты «Воскресение» (2008, 2014). Победитель конкурса Фестиваля исторической поэзии “Словенское поле-2015” (Псков), лауреат Всероссийской премии им. А.К. Толстого в номинации «Художественная проза» (2016).

ПРАРОДИТЕЛЯМ

У меня была деревня у извилистой реки,
Было поле щедро-хлебно – караваи, знай, пеки!

Хата, крытая соломой, прадед – именем Федот,
Палисадник возле дома и нехитрый огород.

А прабабушка Меланья нарожала бабок мне:
Александру, Дуню, Аню – все на Божьей стороне…

Дед Петро без вести канул, Ваня – крёстный мой отец,
Он же внучек Аверьяна… И фамилии – конец!

Были деды – Есипёнки, но исправлен документ:
Стали Ванины потомки – Аверьяновы. В момент!

У меня была деревня. Только я в ней не была…
В ноябре сорок второго сожжена она дотла.

В километре от Подранды* сохранился лишь погост,
Где с берёзы над могилой снайпер вражий службу нёс.

Жаль, Григорий, дед Федота, не поднялся из земли,
Враз свалил бы фрица – то-то… Знай же наших и не зли!

Ныне жито колосится, где стояли хаты в ряд.
Берег речки залесился, скрыв окопы и солдат:

Рядом русские и немцы, полицай и партизан…
Во сырой земле не тесно – всем приют последний дан.

Вместе косточки и пепел. Горек вечной скорби плач!
Только Небо знает, делит, кто тут жертва, кто – палач.

…У дороги, на безлюдье, крест с табличкой: «Жили здесь…»
А напротив снова будет куст сирени в мае цвесть.

Довоенный куст сирени, чудом выживший в огне…
Может, дедово моленье с тех времён приветом мне?

*- д.Подранда – Городокский район, Витебская обл., Беларусь. Сожжена вместе с людьми во время Великой Отечественной войны, в ноябре 1942 года.

РОДНЯ
Памяти Булаевых: Олега, 35 лет, Татьяны, 34 лет, Даниила, 9 лет, Софии,
4 лет, погибших 14 ноября 2014 года от артобстрела украинской армией

Где дом стоял, там нет жилья –
Смешало камень с плотью «Градом».
Погибла в Горловке семья,
Распята киевским снарядом.

…Глядят с улыбкой из вчера –
Живые! – на семейном фото.
И в незнакомых их чертах
Я вижу родственное что-то.

Фамилия – родня роднёй!
Ах, как тревога бьётся дрожью…
Шепчу, молю я: «Упокой
Сказнённых хунтой, Правый Боже!»

Рыдает мёрзлая земля.
И не согреться –
Из далёка,
Из горько-золкого* былья
Войны зловеще смотрит око.

Там каждый день и каждый час
Горит. Кропится кровью время…
Я сиротею за Донбасс.
И в Русь – святую – крепче верю!

*- золкого (бел.яз.) — промозглого

С ДУМОЙ ОБ УКРАИНЕ

На севере – ни снега, ни дождя.
Земля мертвеет, холодом томима.
Платком пушинка реет у гнезда,
Метель – снежинкой пролетает мимо.

Нагая грудь у вспаханных полей.
За что, декабрь, моим краям – немилость?
Иль растерял снега среди степей?
Сам растерялся? Вьюга заблудилась?

Иль спутал кто привычные пути,
Деля наш белый свет по-человечьи?
Лукавство!
Хоть стократно будь ретив,
Туманно всё людское и не вечно…

Ах, грозный месяц матушки-зимы,
Прости упрёк мой легковесно-вольный,
Студи, морозь горючие громы
И молнии, что жалят сердце больно!

Завей же пушки саваном снегов,
Пускай ослепнут и заглохнут танки,
Пусть стынет кровь у натовских шутов
От сиверка и голоса тальянки!

ПРИБЛИЖЕНИЕ

Недозимье:
бесснежная слякоть.
Недожизнь:
страхов нервная дрожь…
Не смотреть бы!
Не слышать!
Заплакать…
Да слезами беду не уймёшь.

Сердце-сердынько болью распято.
Жжёт глаза нестерпимая ложь.
Недоверье.
Безверье.
Расплата…
Никуда от нее не уйдешь!

Не исчезнут ночные кошмары,
Не воскреснет невольница-рать.
Не для славы –
для Божия кары! –
Колыбельку качала ты, мать…

И не песни,
ты ненависть пела!
С ядовитых кормила сосцов,
Чёрной свастики крученным телом
Обвивала своих огольцов.

Мать ли ты?
Может, ведьма лихая?
Рідна мама – в темнице, в цепях?
Украина, сестрица родная,
Свят-голубка –
у зверя в когтях!

Осмелело змеиное племя:
С кожи – вон!
Да всё та же – змея.
«Одесную…» –
приблизилось Время!
«В чем застану…», – глаголет Судья.

***
Выламывая ветви, деревья ветер гнёт,
Как будто с преисподней прорвался к свету чёрт!

И с запада не тучи – цунами жуткий вал!
Мой край такого чуда не помнит – не видал.

В деревне и в столице в смятении народ –
Что за окном творится? Никто не разберёт.

А может быть, и верно – рогатый замутил?
Чернеет мрачно небо. Со дна поднялся ил…

Иль этот смерч поганый – засланец от врага?
Чужак! Ему сторонка моя не дорога.

Тут дед, накинув китель, вдруг вынес свой вердикт:
«Со злом, да к нам в обитель?!» – и кулаком грозит.

Позвякивают скромно медали, ордена –
Душе непокорённой и нечисть не страшна!

Ей бури не преграда – вот русский колорит:
Старушка, как богиня, над полем крест творит!

***
Качается вагон,
Качаются слова,
Плывут обрывки фраз по коридору,
Мобильный перезвон,
Дела – как трын-трава,
И только разговоры, разговоры…

Газетно-книжный рай
И с перебором – сон.
Вдруг вспомнилось о доме и о маме…
В стакане стынет чай…
И вдруг – как гром, как стон:
– Не дождались они Победы в мае!

Погиб герой-отец,
Его два брата, дед –
Пускали вражьи поезда с откоса…
Давно войне – конец,
Но нам держать ответ:
Как допустили в жизни перекосы?

Сосед-старик умолк.
Колёса – метроном.
Глаза в глазах читают боль-смятенье:
Ужели честь и долг
Во времени ином?
Но всё дороги те ж,
И те ж сомненья…

ПАШЕТ КОНЬ

Пашет конь (теперь такая редкость!)
– Просыпайся, старый огород!
Вновь весна! Ей чуждо слово «ветхость»,
А земельке чуждо – «недород».

До войны её мой дед лелеял.
В сорок третьем – красный командир
Лично сам ходил за плугом, сеял,
С нею, как с живою, говорил.

И она отозвалась на ласку,
Голодуху отгоняя прочь.
Бульбины – размером с вражью каску!
Штуки три – уже нести невмочь…

Деды, дядьки, братья и соседи –
Ловко управлялись все с конём.
И желанней пустозвонной меди
Были драники и песня за столом…

– Стой, гнедой! Дай обниму за шею,
Ты сегодня – диво, раритет!
Рядом – пахарь.
Вдруг пред ним немею:
Словно жив мой довоенный дед…

***

ПАМЯТИ ПОЭТА И ВОИНА ИГОРЯ ГРИГОРЬЕВА (1923-1996)

Нынче по старинке заянварилось,
Гул дорог заглох в сугробах тучных,
Кроткий день в расшитых русских валенках
Давнею мелодией озвучен:

Звоном бубенцов и песней нянюшки,
Завываньем жалобным метелиц,
Смехом детства, хрустом мёрзлых варежек,
Вздохами влюблённых юных девиц…

Тонет город в белых-белых россыпях
Искрами пронизанных снежинок,
Зажигает фонари раскосые
Огоньками лунных половинок.

В сумерках таинственно-сиреневых
Летний сад поскрипывает снегом –
Бродят по аллеям тени гениев,
Не знакомых с 21-ым веком…

***
ПАМЯТИ МУЖА ВЛАДИМИРА

Вдруг время разделилось «до» и «после»:
Порвалась нить венчального шитья…
Мне каждый миг теперь – суровый постник,
А память – поминальная кутья.

***
По гололёду после лунной ночи,
Морозной дрожи, слёзного дождя
Бежать от боли – нету больше мочи! –
Виденья прошлого, как призрачный судья.

Истлел вчерашний день. Не оправдаться.
Лишь жжёт глаза печально-едкий дым.
Огонь прощальный жаждет побрататься
С дыханием осенним, но живым.

Сгорит, сгорит, угаснет эта осень,
И высохнет безсильная слеза,
А неба просинь ярче станет после…
Иному сбыться попросту нельзя.

***

Закатным сияющим цветом
Раскрасили осень рябины,
Как будто вскричали: – Не спето!
Не всё еще спето, любимый!

Пылают безлистые кроны,
Не властны над ними ненастья.
Нахохлившись, грустно вороны
Глядят на бедовые страсти:

Что плакать о днях миновавших
И кликать безликое эхо?
Отыграны брачные марши.
Расставлены главные вехи.

Но после уснувшего лета
Закатно сияют рябины,
И ягодно-терпко: «Не спето!» –
Горчит на губах, мой любимый…

***
Встречи жду, уходя в сновиденья:
Вдруг заглянешь ко мне на рассвете
Молчаливой знакомою тенью
Или яркою памятью в цвете.

Я не верю, что сны бесполезны,
Что они – лишь смешенье фантазий
Или вроде чистильщицы-пемзы
От неврозов и прочих «инвазий».

Сомневаюсь, что сны – лишь кладовка
С барахлом, что за день нацеплялось.
Может, к битвам они подготовка?
Или к смерти? Ну, самая малость…

Умираю, входя в сновиденья,
Чтобы встретить тебя на рассвете.
Приходи, хоть любимою тенью,
Обними меня памятью в цвете…

***
Твои шаги наш общий дом запомнил…
Как непривычно горько-тихо в нём!
Воспоминаньем каждый миг наполнен,
Тобою даже воздух напоён.

Дыханье чувствую и слышу голос:
«Не уходи!» – А сам исчез в ночи…
Лишь на подушке твой остался волос,
На полочке, под зеркалом – ключи.

Уже не дни, а месяцы считаю
Разлуки беспощадной, роковой.
Где ты сейчас? Мне не проникнуть в тайну…
Ты без меня.
Но я всегда с тобой!

Григорий ЕгоркинГеннадий Григорьев (творческий псевдоним Григорий ЕГОРКИН).
Родился 22 ноября 1963 года в Омской области.
Автор трёх прозаических и поэтических сборников («Не обращайте клятв своих», «Тарагарщина», «Страна Зеро»). Драматург – автор 40 пьес и инсценировок.
Публиковался в журналах «Урал», «Театр», «Современная драматургия», «Станиславский», «Перемены», «Нева», «Уральская новь», «Реплика», «Москва», «Ковчег», «Нижний Новгород», «Наша улица», «Уральский следопыт», «Я вхожу в мир искусств», «Наше поколение» (Молдова, 2015); в интернет-журналах «Русская жизнь», «Постр Скриптум» и «Процесс»; в альманахах «Южный Урал», «Русское поле», «Семь искусств», «Лебедь» (США, 2014); в драматургических сборниках «Современный российский театр» (Челябинск, 2012), «Лучшие пьесы – 2009» , «Лучшие пьесы – 2010», «Лучшие пьесы – 2012» конкурса «Действующие лица», «Молодежный театр» (Москва, 2014); в драматургическом приложении к журналу «EDITA» (Германия, 2013), а также в сборниках «Русский автобан» (Германия, 2013), «Ничего душе не надо…» (Санкт-Петербург, 2015), «Конкурс монопьес. Лучшее» (Москва, РГБИ, 2016) и «Время Донбасса» (Луганск, 2016). Номинант премии «Писатель года-2016» по версии интернет-портала «Проза.ру».
Геннадий Григорьев – стипендиат Министерства культуры РФ, лауреат премии «Долг. Честь. Достоинство», присуждаемой Фондом развития и поощрения драматургии.
Работает журналистом, живёт в Челябинске.

ЛЁШКИНА ЛЁЖКА

Ах, как трель птичья громко
Над излучиной всей!..
Зной.
Нейтралка.
Зелёнка.
Где-то там – Алексей.

Улыбается Лёшка
С погонялом Шахтёр:
Вышла славною лёжка,
Не заметишь в упор.

За спиною крапивы
Непролазной пласты,
Слева – старая ива,
Справа – топь и кусты.

Он лежит, незамечен,
За пожухлой травой,
Утром даже кузнечик
Не учуял его:

Выгнул длинные ножки
И присел у лица.
Следом – жук мимо Лёшки,
Не взглянул на бойца.

Терпеливый он, Лёшка,
Целый день недвижим.
Муха, бабочка, мошка…
Безразличен он им.

Что ж, они не в разведке,
Как Шахтёр. Рядом чиж
Бойко скачет по ветке.
Ну чего ты свистишь?

Твои песни некстати
В этот час, потому-
Что он нынче в засаде,
Не до песен ему!

Должен он, не филоня,
Передать в штаб о том,
Сколько пушек в колонне.
Ну а песни – потом.

…Резко вздрогнули плечи,
Стало сухо во рту…
Снайпер – он не кузнечик,
Углядит за версту.

Ночь.
Излучина.
Лёжка утопает в тиши.
Чиж умолк. Только мошка
Продолжает кружить.

ВСТРЕЧА НА КЛАДБИЩЕ

Какой же фартовый ты, зёма,
А мне вот везения ёк.
Укрыли тебя чернозёмом,
Меня положили в песок.

Спасибо, не в шлак и не в глину
Спустили под Сорокоуст,
Тебе на могилку – рябину,
А мне – можжевеловый куст.

Понятно: любого обида
В такой ситуации ест!
Тебе – со звездой пирамида,
Мне в ноги – обструганный крест.

Пока на них нету табличек,
Таблички попозже прибьют.
Мне – пара подвявших гвоздичек,
Тебе – пять венков и салют.

Грошовые тонкие свечи
Сгорели почти до нуля.
Тебе – многословные речи,
Мне – краткое «пухом земля».

Но это пустое – и точка –
Как лужица воска в горсти.
Рябина, ограда, цветочки…
Ты, главное, братка, прости!

Любая земля не перина,
По совести если судить.
Прости, коли слышишь, за мину,
Что я не сумел разрядить.

Недолго ты болью был мучим,
Меня ж бинтовали дня три.
Такой я в конец невезучий,
Нет фарта совсем.
Хоть умри.

ГУМАНИТАРКА

«Разбирай, братва, подарки!» –
Слышен крик.
«Это к нам с гуманитаркой
Грузовик».

Нервный смех у ополченья –
До слезы.
Ладно б тонны две печенья,
Колбасы.

Пусть газводы – «Буратино»
И «Дюшес»,
Пусть сгущёнка, буженина,
Майонез.

Ну, варенье, ну, бананы,
Кетчуп, сыр,
Помидоры, баклажаны,
Ну, кефир.

Хрен с ним, выпьем. То же – с чаем,
Выпьем квас…
Но тампоны получаем
В первый раз.

Это ж, братцы, непорядки,
Стыд и срам!
Глядь: а там ещё прокладки –
Что для дам.

Вот бы знать до подноготной,
Чья вина,
Но берёт тут слово ротный
Старшина:

«Хватит ржать, не на концерте,
В рот фугас!
Я ж для вас старался, черти,
Мой заказ.

Чтоб иметь сухою пятку,
Богатырь,
В берцы стелькой ложь прокладку,
Когда сырь.

Хоть кого о том спросите,
Дикарьё.
А тампоны берегите
Для боёв.

Миной кроют – не до цирку,
Есть закон:
Прилетит в тебя – ты в дырку
Суй тампон.

Вы ж, ребята, не в горпарке,
Тут война…»
Знает толк в гуманитарке
Старшина.

ПЯТЬ МИНУС ОДИН

Ну кто у них выведать в силе,
Чей это в углу автомат?..
Они впятером уходили,
Четвёркой вернулись назад.

Усталыми спинами – к печке,
Пока та ещё горяча.
Жуют подгоревшую гречку.
Пьют чай.
Тихо курят.
Молчат.

Дымят от души, не халтуря,
Сидят, может, час, может, семь…
О ком они долго так курят?
О чём их свинцовая немь?

Она – о коварной растяжке,
Волнении перед броском,
Пробитой осколком тельняшке,
О фляге с последним глотком.

В ней злоба и боль – без подмеса,
Подсолнухи в чёрных полях.
И очередь из АГСа,
Когда они вышли на шлях.

…Встают.
Взгляд чуть-чуть виноватый.
Не сбросив молчанья тавро,
Вставляют запалы в гранаты
И в полночь идут –
Вчетвером.

ХРАНИ МЕНЯ…

Ядрён комбатов перегар:
«Брат, касок нет совсем.
Трофейный, вроде, был кевлар,
Поглянь у ПКМ.

Ну что, берёшь?»
Беру, комбат,
Кевлар бойцу броня.
А там три слова – где подклад:
«Христос храни меня».

И кто же, палец сняв с курка,
На каске жёг тавро?
Андрей, наводчик «василька»?
Телефонист Петро?

Максим ли, Ян крестили лоб
Под гуд свинцовых ос?
Шептали, падая в окоп:
«Храни меня Христос».

Витёк-танкист,
Тарас-начкар,
Корректировщик Стас…
Кому из них помог кевлар?
Кого из них не спас?

Где ты жужжишь, моя оса,
Отсчитывая дни?
Трофей надвину на глаза:
«Христос меня храни».

ТЁМКА МОЦАРТ

Чудно:
Считали, что покатит,
А взяли к ночи с гулькин шиш.
Взвод закрепился в старой хате,
Сарай сараем, а поди ж…

На крыше толь, на стенах глина,
Ворота вкось… Но боже мой:
В углу, у койки, – пианино.
Откуда?
Как?
Кому?
На кой?

Притих устало ратный табор,
Когда привал, – какой азарт?
От печки хриплый бас начштаба:
«Отставить сон. Давай, Моцарт!»

Не увильнёшь, коль старший в теме,
Коль знает он про твой талант.
Вздохнул боец в потёртом шлеме,
Артём.
В той жизни – музыкант.

А в этой – снайпер он. От бога,
Как говорится, высший сорт.
Сел Тёма, клавиши потрогал.
Аккорд, другой, ещё аккорд…

Чудно:
Рахманинов – в сарае!
Гудит начштаб, усами рыж:
«Вон что, зараза, вытворяет!
Всего семь ноток, а поди ж…»

Не счесть талантов у артиста,
С таким на службе благодать.
Ему что сбацать чардаш Листа,
Что часового с вышки снять.

Бьёт в точку – если без помехи,
Будь цель в окопе, будь в траве…
Там, где приклад у эсвэдэхи,
Зарубки.
Счётом – тридцать две.

Дым у ставка? Шумок в низине?
Шмальнёт разок – в низине тишь.
Чудно:
Патронов в магазине
Десяток только.
А поди ж…

ПРО ПУЛЮ

На гражданке оно как?
Коль собака, значит, Жуля.
А на фронте всё не так,
Псина здесь зовётся Пуля.

Пульку взяли в танк щенком,
С ней в прорыв, с ней отступали…
Не была б она с хвостом,
«Дочь полка» её б назвали.

Пёс иной: сработал Град –
Тут же рёв а-ля белуга.
Пуля – нет, иной расклад,
Боевая вышла сука.

Смерч ударил в капонир?
Где-то залпы Урагана?
Перелёты от Рапир?..
Пуле всё по барабану.

Да и то: военный стаж
У собачки стал богатым.
Но когда она – в блиндаж,
Значит, кроют сто двадцатым.

Ухмыльнётся часовой:
Что такого в вое минном?
А она под этот вой
Вспоминает дочку с сыном.

…Был апрель. Был вечер тих.
И под хатой малоросской
Принесла она двоих:
Тот – с пятном,
А та – с полоской.

Ух, и тешился народ,
Сам майор включился даже:
«Поздравляю славный взвод
С пополненьем экипажа!»

Дальше – мощный артналёт,
Два часа в чумном угаре,
Бил тяжёлый миномёт.
Как понять, куда ударит?

Утро.
Греется мотор.
Прикопав кутят у кадки,
Пот с лица смахнул майор:
«Не люблю я стодвадцатки».

Над колонной след ракет,
Танки, взвыв, вперёд рванули.
В башне, где боекомплект,
На брезенте плачет Пуля.

ЧТО ПОЧЁМ

Коли дождь стеной, – до смеха ли?
С неба падала вода.
Пять минут на сбор.
«Поехали!»
Сами знаете куда.

Особиста брали нашего,
Был не промах – крут и лих.
А давно ль других допрашивал?
Сами знаете каких.

Ох, и лют!
Держал всех в страхе он,
Дюжий, морда кирпичом.
Протоколы всё подмахивал.
Сами знаете о чём.

Тут – слушок: виновен в гибели
Двух штабных секретных схем.
Вот под дождь его и вывели.
Сами знаете зачем.

Вечер.
Ужин.
Построение.
Зампотыл бубнит с листком:
Мол, того… Мол, в исполнение…
Сами знаете о ком.

Что ж, в казарме – не в обители,
Поползла в каптёрку голь.
За помин налили, выпили.
Сами знаете по сколь.

Не хитра мужская пьяночка:
Мерный трёп да сизый дым.
Запыхтела с сеном баночка…
Сами знаете с каким.

Под базары бестолковые
До утра к плечу плечом.
На войне душа дешёвая.
Сами знаете почём.

ВОДИЦА ПОМОЖЕТ

«Ничёсе дедок – цельный архимандрит!» –
Роняет шеренга остроту.
Святою водою усердно кропит
Поп нашу безбожную роту.

По меркам войны не его перевес
На ротном плацу в этом часе:
Нас, грешников, сотня – в разгрузках и без,
Напротив – один он.
При рясе.

Но батя и бровью седой не ведёт,
Ему что комбриг, что водила…
И ловим мы скулами капельки от
Большого, как веник, кропила.

Весенним дождём умывает вода,
Пьянит непроцеженной бражкой.
У взводного Юрки мокра борода,
У Вити-минёра – тельняшка.

Стоит, улыбаясь, окопный народ,
Не горбит под брызгами спину.
И как бы случайно я свой пулемёт
Под тёплые капли подвинул.

Стекает по мушке одна – как слеза…
Но надо братве приколоться:
«Слышь, батюшка, в чём же твои чудеса?
Водичка, небось, из колодца!»

У старца морщинки сбежали с лица,
Вдруг стал – и моложе, и строже:
«Господь с вами, дети, вода из Донца.
Воюйте,
Водица поможет».

ПОМНИМ ВСЕХ

Пьём до дна и без закуски,
Глушим русскую по-русски,
Разливает старшина.
Пьём до дна.

Вот бойцы на общей фотке:
Кто в папахе, кто в пилотке.
Мужики, деды, юнцы –
Все бойцы.

Помним всех: Рубена, Пьера,
Тома, Серика, Валеру…
Гладит снимок зампотех,
Помнит всех.

Как забыть Рашида-братку
И Шамиля с безоткатки,
Как по полной не налить?
Не забыть.

Словно тут – Василь и Гера,
Душан с древним пэтээром,
Вместе с нами молча пьют.
Словно тут.

Русаки – хоть не курносы,
Не белёсые, но россы.
Рядом стал в бою? Коль так,
Тот – русак.

За ребят. Не сняв разгрузки,
Цедим русскую – за русских.
Звякнул кружкою комбат:
За ребят!

СПА-БРА

Мы тащили его сквозь зелёнку —
Не балетных калибров мужик.
А по стеблям и веткам вдогонку
Вжик…
Вжик…

Балки, взгорки, подъёмы и спуски…
«Я живой?» «Не несли, был бы труп».
У сержанта под драной разгрузкой
Хлюп…
Хлюп…

Тянем ношу — траншейное племя,
До смертельной свинцовости рук.
Автоматным прикладом о темя
Тюк…
Тюк…

Прикипели к лопаткам тельняшки,
Льёт напалмовым жаром июль.
Пять минут передыха. Из фляжки
Буль…
Буль…

В догонялки играем иль в прятки,
У косой вырываясь из лап?
Лишь из мокрой насквозь плащ-палатки
Кап…
Кап…

Но всему есть конец. Есть он даже
У клубка еле видимых троп.
Бруствер… Бэтэр… Блок-пост… Вроде, наши.
Всё,
Стоп.

Вон палатка с крестом — где черешня,
Там дырявых берут на постой.
«Ну, покеда! Живи, дээргэшня*,
Лет
Сто».

Подымили с лепилами трохи.
А в палатку ушли доктора,
Он глаза приоткрыл, и на вдохе:
«Спа…
Бра…»

———————————————————-

* ДРГ – Диверсионно-разведывательная группа

СОНЕЧКО

Так себе айфон,
Брали и покруче.
А владелец — он
Парень невезучий:

Подловил металл
И затих в кабине.
Снайпер угадал?
Или дело в мине?

Может, лёг снаряд
Стомиллиметровый?
Явно добробат* —
Малый нефартовый.

С лычками погон,
Форма при шевроне,
Рядом телефон
Тёплый от ладони.

В сидор на спине
Взводный трубку кинет,
Мёртвый на войне
Гаджетов не имет.

…Вечер.
Расслабон.
Пьём не шейк кофейный.
«Взводный, слышь, айфон
Бренькает трофейный.

Обоснуй там, чтоб
В страх вогнать вражину,
Про дырявый лоб,
Про его машину.

И влепи вопрос:
Нахер лез с боями?
Вот теперь как пёс
В придорожной яме.

Врежь на матюке
Про конец паршивый
С биркой на ноге…»
Но молчит служивый.

Словно в колее
Танк завяз — и точка.
«Сонечко мое**» —
Из контактов строчка.

И тебя одна
Мысль берёт на мушку:
Дочь звонит? Жена?
Лапушка-подружка?..

Закуси губу,
Драная пехота.
Даже взяв трубу,
Разве скажешь что-то?

«Наполняй стакан
Не на половинку!» —
Погасив экран,
Взводный вынул симку.

* Добробат – боец добровольческого батальона
** Сонечко мое – солнышко моё (укр.)

%d0%ba%d0%b5%d1%84%d0%b5%d0%bb%d0%b8Наталья Кефели-Вареник. Закончила Литературный Институт им. А.М. Горького. С 1989 года член Национального Союза Писателей Украины и России. Автор пяти книг, вышедших в Украине и России. В разные годы публиковалась в Литературной Газете, Комсомольской Правде, журналах Юность, Радуга, Смена, Студенческий Меридиан, Москва, Молодая Гвардия, и многих других. За ряд публицистических материалов на тему украинской и русской эмиграции в журнале Украина была удостоена звания «Лучший журналист года». Руководитель литературной студии «Писатель в интернет-пространстве». Лауреат многих литературных премий. Произведения автора переведены на французский, английский, арабский, грузинский, белорусский, казахский и другие языки. Директор издательства «Писатель в интернет-пространстве».

МОЛИТВА

Когда от отчаянья молча застыну

И взгляд подниму на Него, в небеси,

Скажу Ему: «Боже, спаси Украину!»

Скажу Ему: «Боже, Россию спаси!»

Пока шелестят на Полтавщине вишни

И тихо березы шумят под Орлом,

Укрой нас своими церквами, Всевышний,

Как птица птенцов прикрывает крылом.

Пока куполов золотое сиянье

Плывет от Софии до сердца Кремля,

Великая сила хранит нас, славяне,

Защитное поле нам дарит Земля.

Мы словом едины и лицами схожи,

И ближе на свете не сыщешь родни…

В годину нелегкую смилуйся, Боже!

Храни Украину, Россию храни!

К И Е В У

Над Владимирской горкой – ослепительный свет,

А над Лысой горой собираются тучи…

Вся Печерская нечисть хохочет мне вслед

И летят бесенята с Андреевской кручи.

Я давно уже вышла за приделы вещей,

И поют мне, как вихри, небесные сферы.

Сквозь меня по Подолу проходит Кащей,

И с лепнины готической скачут химеры…

А над Лаврой по небу плывут облака,

Но с Майдана доносятся отзвуки тризны…

И Печерские старцы глядят сквозь века,

Обжигая бездонной своей укоризной.

Десятинная церковь, спаси от стихий!

Дай нам выстоять в нашей небесной обители!

А с Фроловки над Киевом дыбится Вий,

И проносится Панночка на истребителе…

Над Софией – то грозы, то дуют ветра,

Бабий Яр сотрясает глухими раскатами,

И кипят переправы на склонах Днепра,

И фашистские свастики в небо впечатаны…

А с Афона святыни монахи несут,

Заслоняя щитом все, что Родине дорого.

И в тоннелях метро мы уходим на Суд,

Как на лодочках – к Стиксу подземного Города….

Небо рушится, атомы крошатся в дым,

Распадаются память, генома, мгновения…

Древний город, осыпанный пеплом седым,

Я держу тебя, стиснув в своем измерении!

В столб светящийся вплавив отчаянный стон,

Я держу тебя, Киев, над бездной сверкающей…

А над нами на горке – Владимир с крестом

Держит небо и землю над этим ристалищем.

ИДЕТ ВОЙНА

Медовый зной стекает с колоколен,

Тягучий звон течет с сосновых крон…

Не верится, что мир смертельно болен

И мы живем в конце земных времен.

Но золотится церковь на пригорке,

Лучи блуждают сонно по лицу,

И меж дубов распахнутые створки

Открыты солнцу, небу и Творцу.

На пике лета, в мареве июля,

Меж вековых стволов, в зените дня,

Летят в пространстве медленные пули

С безмолвной зыбкой линии огня…

И кружатся Архангелы над нами,

Идет война, но притупился страх,

И облако, как порванное знамя,

Трепещет на сверкающих крестах.

А пули, как шмели, неуловимы,

Заворожено их касанья ждем.

И отступая, плачут Херувимы,

Но слезы их пройдут слепым дождем…

А зной стекает привкусом металла

В песок и хвою — с каплями росы.

И молча тени выйдут из Портала,

И, вздрогнув, остановятся часы.

 

 

%d1%87%d0%b5%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%b8%d1%81%d0%b8%d0%bdЧеремисин Владимир Александрович родился 18 апреля 1939 года в г. Новосибирске. Рос в семье деда, заслуженного учителя школ РСФСР. После окончания в 1960 году Новосибирского государственного педагогического института
(историко-филологический факультет) работал в системе народного образования: учитель, директор школы, инспектор районо.
С 1972 года почти 40 лет в Мошковском районе: инспектор районо, инструктор райкома партии, начальник районного отдела культуры. С 1999 года — в отставке по достижении предельного возраста для замещения государственных должностей.
Постоянный участник областных поэтических перекрёстков, последние годы член жюри. Лауреат и обладатель Гран-при ряда областных, региональных поэтических фестивалей.
С октября 2011 года — проживающий Бердского пансионата ветеранов труда им. М. И. Калинина.

ОТЕЦ

Он родился в семнадцатом. В синем инее хаты
Под морозом сибирским спокойно пыхтели дымком.
Он родился в семнадцатом, когда люди и даты,
Перевернуты временем, жили, дыша Октябрем.

Он родился в семнадцатом. Рос, мужал со страною,
Верил в неба простор, рисовал, строил в завтра мосты.
Он родился в семнадцатом. В сорок первом бедою
Призван был и ушел, на подрамниках бросив холсты.

*
У меня на книжной полке где-то
Есть потертый выцветший альбом.
В нем храню твои автопортреты,
Каждый штрих, этюд, набросок в нем.
Впился в пожелтевшую бумагу
Твой широкий броский карандаш:
Вот кусты рябины над оврагом,
Вот наш двор и старый тополь наш.
Только чаще я беру рисунок,
Присланный тобой издалека —
Гимнастерка, на ремне подсумок,
И пилотка сдвинута слегка.
Фон холодный оттеняет строго
Белый ежик стриженых волос
И глаза, уставшие в дорогах.

Мне тебя обнять не довелось,
Потому что ты, усталость пряча,
От врага не прятал глаз своих
И упал в колосья ржи, горячей
Светлой кровью землю напоив.

У меня на книжной полке где-то
В тишину закутаны листы…
Вот последний из автопортретов.
Больше кисть не тронула холсты.

*
Отец! В холсте не начатом
Ловлю твои напевы.
Отец… Рожден семнадцатым,
Схоронен сорок первым.

Прости, не красок спектрами
(недодано судьбою),
Стихом пою заветное,
Не спетое тобою.

НА СЕЛЬСКОМ КЛАДБИЩЕ

На сельском кладбище покой и тишина.
Зимой — снега. Густые травы в лете.
На сельском кладбище в любые времена
Цветы, и те — всегда в минорном свете.
Под снегом, травами, цветами тихий прах.
Здесь в прошлом и победы и обиды.
На молчаливых тут соседствуют холмах
Кресты и со звездою пирамиды.
Здесь из живущих ныне каждый проходил,
Прощания неся лихое бремя.
На сельском кладбище в содружестве могил
Истории плывет былое время.
В нем, стародавнем, тихом, прожитом, седом —
Вся череда событий, драм и судеб…
Вместится всё в последний вечный дом,
И в доме этом — люди, люди, люди…

Уходят тихо росы с самого утра,
И солнце путь свой начинает снова.
…Андреевых лежит десятка полтора,
Семь Русских, восемнадцать Ивановых…
Упал слепой дождишко в середине дня,
Нелепый, неожиданный, случайный.
… Тут и далекая и близкая родня,
Однофамильцы да односельчане…
Простые мысли об уже ушедшем дне
Закатом проводил зеленый вечер.
…В чуть тронутой зарёй вечерней тишине
На двух могилах оплывают свечи…
Над всем селом в тугой загадочной ночи
Неслышно звездная бушует замять.
…На сельском кладбище история молчит,
И в том молчанье прорастает память…

Как важно нам, чтоб к этой памяти хоть раз
Любой из нас когда-то воротился,
Чтоб связь времен вовек не прервалась.

…У Ивановых внук вчера родился!…

БУКВАЛЬНО…

Я опять по белу снегу
Просто так себе иду.
Альфу, йоту и омегу
Поминаю на ходу.
Подо льдом мурлычут реки,
Ветер скалится остро…

Понавыдумали греки
Букв фигурных ладный строй.
Не Горгона и Химера
Сочиняли алфавит…
Жгут гекзаметры Гомера,
Прометеев огнь горит,
Там шалят Зевеса дочки,
Тут ползёт антропоген,
Из полуразбитой бочки
Философит Диоген.
Хилых мальчиков спартанцы
Со скалы да под откос.
Нет, у греков всё без глянца,
Всё взаправду, всё всерьёз.

И поэтому, конечно,
Хоть и древен, но велик
Звонкомудренно беспечный
Этот греческий язык.
. . . . . . . . . . . . . .
Свист веков похлеще плети,
Различи, где час, где год…
Уж ино тысячелетье,
И совсем другой народ.
Степь ковыльная, набеги,
Сечи, тучи воронья…
Но забрезжили на бреге:
А, И краткое и Я.

Да, не так вначале было.
Что ни звук, то – гой, еси!
От Мефодия с Кириллом
Идет грамота Руси.
Русское родилось слово,
И воздвигли мудрецы,
Как фундамент, как основу
Буквы: ТВЕРДО, СЛОВО, РЦЫ!

Твердо слово рцы, славяне!
И гремела наша речь
В тёмном лесе, на кургане
Поперёк, вдогон и встречь.
А когда и крыть уж нечем,
Чтоб не гибнуть под пятой,
То прислушивались к речи
Мирной, правильной, святой.
Уносясь в любые дали,
На строке слагаясь в нить,
Буквы людям помогали
Верить, строить и любить.

Буквы слова – не игрушки.
Но легко, как дважды два,
«Наше всё…», великий Пушкин
Плёл из буквок кружева
Для Натальи, для России…

Слов живых являя лик,
Он вручил нам, как мессия,
Поэтический язык.
На подъёме ли, на спуске,
Во степи или в тайге
Сладко слышать голос русский,
Петь на русском языке.

Нам до Пушкина далече,
Так свои слова пиши.
Нет загадок русской речи,
Есть загадочность души.
Нас не нужно, непохожих,
Строить в ровные полки…
Лишь одно должно тревожить:
Грусть непойманной строки.

Пусть взовьются в скачке шалой
Воздух, твердь, огонь, вода –
Нам без буквы, самой малой,
Ну БУКВАльно никуда!

НА ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКЕ

strukova-mСтрукова Марина Васильевна родилась в Саратовской области, выросла в Тамбовской. Окончила Гуманитарный университет и Высшие литературные курсы при Литинституте им.М.Горького. Работала учителем, корреспондентом, корректором. Публиковалась в изданиях «Нева», «Наш современник», «Независимая газета», «Рассказ-газета», «Подъём» и другие. Член Союза писателей России.

МЕДВЕДЬ НА УЛИЦЕ
Сказка
* * *
Раньше в стольном граде Москве медведи по улицам ходили. Звери они мирные.
Бывало, вытаскивают мужики ладью на берег — просмолить, или брёвна на стройке носят, позовут медведя — он поможет, а ему мёда или пряников дадут. Бывало, свадьба, или иной праздник — медведь сразу туда, пляшет, с гостями борется, народ забавляет, а его опять же без угощения не оставляют.
Явился в стольный град новый посол, немчин. Как-то едет он по улице в карете, высунул из окошка голову в пудреном парике и всё разглядывает — любопытно ему, как народ православный живёт. И вдруг увидел медведя, тот с ребятишками снеговика лепил.
— Ах, — кричит немчин, — настоящи рюски медведь! Я должен его стреляйт!
— Ваша светлость, — кучер ему говорит, — в городе стрелять запрещено. Да и за медведя наказать могут.
— Я есть дипломат! Фигура неприкосновенный. Подать мне пику!
Кучер пошёл искать пику и взял за копейку у заезжего татарина. Немчин схватил пику и погнался за медведем. Да куда ему супротив нашего Топтыгина! Тот разъярился, пику сломал и загнал немчина на колокольню посреди Кремля. Бедный посол по дороге не то что пудреный парик, но и камзол атласный потерял. Вышел на крыльцо сам царь, видит — на колокольне сидит новый дипломат, а под колокольней медведь ревёт.
— Теперь немчин в Европу напишет, что я иноземцев зверями травлю. Кого мне казнить — медведя или посла? — Разгневался царь.
Но по милосердию своему всех простил и издал указ:
«Медведей в стольный град Москву отнюдь не пускать. А если войдут, гнать прочь, пряниками и мёдом не потчуя, как прежде».
Если бы не тот немчин, до сих пор звери косолапые по московским улицам гуляли — всему миру на диво.

СОРОКА-ФОТОГРАФ

Сорока Василиса жила на мельнице.
– К чему сороке имя? – Спросите вы.
Но как тогда нашу сороку отличить от прочих чёрно-белых её сестриц и братцев, которые прилетают на деревенские заборы кричать и трещать во всё горло, так что деревенские женщины считают: увидеть сороку к новости.
Впрочем, не я дала имя этой молодой юркой птице, а мельник. Мельница его давно не махала крыльями, потому что стоял в ней электрический мотор, запускавший механизм, который и перемалывал зерно в муку.
Однажды мельник увидел на куче зерна чумазого птенца, но не стал прогонять: пускай живёт. Смотрит – к августу выросла сорока. Да такая шумливая. С утра трещит, носится под потолком. Мельник открыл дверь, сорока вылетела. А к вечеру вернулась – нырнула в маленькое окошко и села на балку под потолком.
Иногда к мельнику на работу приезжал его сын Славик, парнишка лет десяти. Порыбачит на реке неподалёку, на Василису посмотрит. Она его узнавала, радовалась, даже на плечо садилась и начинала что-то тараторить на своём сорочьем наречии.
Как-то соскучилась Василиса по Славику, полетела в село. Вдоль лесной опушки, мимо речки. Сверху всё видно. Вот гадюка подползает к зазевавшейся лягушке. Вот серые гуси стадом идут к воде. Муравьи муравейник поправляют. Телёнок пасётся.
Вдруг заметила Василиса — что-то блестит в траве. А она, как все сороки, блестящее любила. Думала даже: хорошо сорокам, которые в селе живут – там и фантики серебристые на дороге валяются, и осколки разноцветные. А что на мельнице?.. И вдруг такая находка!
Не знала сорока, что нашла фотоаппарат. Серебристый, цифровой — должно быть дачники потеряли, отдыхая на пикнике. Василиса находку клювом так и эдак попереворачивала. Потом подняла и полетела. Тяжёлый. Но и Василиса была сорока не мелкая. Зерном на мельнице откормленная. Встречались ей и другие сороки, начинали трещать, завидовать – очень блестел фотоаппарат. Несколько раз Василиса опускалась отдохнуть. Возле кустов дикого чернослива — ягодами перекусить. Возле реки – воды попить. Возле села, потому что крылья устали. Тут её кот спугнул. И каждый раз, хватая фотоаппарат, сорока нечаянно нажимала кнопку, и получилось у неё несколько фото.
Принесла в своё гнездо под потолком, на балке. Положила и стала любоваться блестящей находкой. Глядит – не наглядится, клювом трогает. Вдруг видит – на крошечном мониторе изображения меняются: вот ягоды чернослива в росе, вот село – вид с высоты сорочьего полёта, вот река и в ней розовое облако отражается, вот кот застыл в прыжке… Кота Василиса испугалась, взмахнула крыльями, и фотоаппарат свалился прямо на мешки с зерном. А в это время на мельницу пришёл Славик. Поднял он фотоаппарат, удивился, стал кадры пересматривать. Василиса обиделась, расшумелась – это же она нашла. Но Славик открыл бидон, который принёс с собой, и говорит:
— Василиска, а я тебе мальков привёз.
Сорока затрещала, вниз спорхнула и давай есть рыбёшек. Забыла про находку.
Мальчик стал фотографии разглядывать: кто же их сделал? Такие замечательные. Что цвета, что композиция. Видно, что очень талантливый фотограф. Должно быть профессионал. Но теперь уже и не узнаешь.
Отослал Славик фотографии по Интернету на конкурс. И получил приз.
— Здорово! А займусь-ка я этим серьёзно и сам стану фоторепортёром, — решил мальчишка…
— Как же так? — Спросите вы. — Ведь это нечестно – фотографировала сорока, её и следует наградить!
Но зачем сороке велосипед? Хотя бы и спортивный, скоростной, который прислало Славику жюри? Летящая Василиса Славика обгоняет, даже если он едет на велосипеде. Шустрая птица!

ЖУК И КОТ

Дверь в лоджию была открыта, но в проём вставлена рама с натянутой сеткой – чтобы и свежий воздух шёл в комнату, и насекомые не летели на свет люстры. Стоял дом в дачном посёлке, а вокруг шумел тёмный лес.
Жук и кот пытались справиться с сеткой. Жук был чёрный и рогатый. А кот белый и пушистый. Жуку хотелось прорваться из леса в освещенную комнату — к сверкающей люстре. А кот пытался выбраться из комнаты, чтобы сбежать в лес – гулять под луной. Они находились по разные стороны сетки. Иногда жук уставал жужжать и биться о сетку, просто ползал. А кот прекращал царапать её, садился и смотрел на жука круглыми зелёными глазами.
Хозяйка кота – румяная девица с русой косой ушла на кухню. И тут сетка поддалась, кот прорвал её. Жук кинулся в отверстие и был прижат кошачьей лапой.
— Пожжалуйста, отпуссти, укушшу жжвалами! Отпустишшь – пригожжусь.
Кот отпустил жука и вылез в лоджию. Квартира была на первом этаже. Поэтому кот прыгнул на перила и потом вниз, в траву. А жук в комнате закружил вокруг люстры, басовито жужжа.
Вернулась девица с русой косой, а в комнате вместо белого пушистого кота — чёрный рогатый жук.
— Не визжжи. – Сказал жук. – Зажживём дружжно.
Но девица его не слушала, она очень боялась жуков. А ещё она испугалась за своего изнеженного кота. Поэтому выскочила на улицу и стала звать его. Кот прекрасно слышал хозяйку, но ужасно не хотел домой. Он не знал, что неподалёку целая стая бродячих собак. Они за ночь обегали весь посёлок, искали еду. И вдруг увидели что-то белое и пушистое.
— Кот! – Завопили собаки.
— Собаки! – Ахнул кот.
И собаки понеслись за котом — они просто не могли поступить иначе. Но он был быстрее и, наконец, стая потеряла его из виду. Оказался кот далеко от домов и не знал, куда идти.
А в это время девица вернулась и поймала жука в пустую банку, вынесла и вытряхнула на ветку. Потому что пускай жук был страшным, но ничего плохого не делал, а в доме совсем пропал бы. Полетел жук к другим жукам хвастаться путешествием к люстре. И видит, внизу, среди кустов сидит кот – голову опустил, пригорюнился.
— Зздравсствуй! – Жук говорит. – Зздорово у насс в лессу?
А кот замяукал жалобно, и говорит, что заблудился.
— Жужжи сследом! – Скомандовал жук. И полетел к дому, а кот побежал за ним. Добежал и видит хозяйку. Бросился к ней, а она к нему. И занесла кота в дом.
А на следующую ночь в комнате снова горела люстра, а над лесом сияла луна. И снова жук жужжал за сеткой, а кот царапал её. Ведь многим кажется — там хорошо, где нас нет.

ЛИКБЕЗ
svetlana_koppel-kovtun_intervyu_1-128lisnyakСегодня в нашей рубрике беседа Светланы Коппел-Ковтун с членом Союза писателей и Союза журналистов России, членом секции писателей «ПРОФИ» — профессионалы против профанации, настоятелем Богоявленского храма села Орлово Воронежской области протоиереем Алексием Лисняком

 

Светлана Анатольевна Коппел-Ковтун — публицист, эссеист, поэт, автор сказок для детей и взрослых.

В журналистике с 1992 года. Начинала на телевидении, в качестве телеведущей, автора и режиссера цикла передач на религиозно-философскую тематику, затем работала корреспондентом в региональной газете, ответственным редактором миссионерско-просветительского ежемесячного журнала «Мгарский колокол».
Учредитель и руководитель Международного клуба православных литераторов «Омилия» (2007). Награждена орденом «1020-летия Крещения Руси» «за усердные труды во славу святой Церкви».

1. Вы росли в литературной среде, потому, наверное, можете окинуть взглядом русскую литературу и ответить на вопрос: каков идеал русской женщины?

— На этот вопрос невозможно ответить однозначно. Литература вопреки расхожему мнению, не является буквальным отражением действительности. Хотя именно по литературе можно судить об определённых исторических этапах мирового бытия. Такой вот парадокс. Думаю, что личность автора, его художественное видение предмета, играет здесь ключевую роль. Пример? Извольте: Москва на рубеже XIX-XX веков, какая она? Гиляровский описывает Москву совсем неприглядной, полной невежества, населённой пройдохами с Хитрова рынка и т. д. Причём его повествование весьма правдиво. И то же самое Московское время описывает Шмелёв. Но совершенно с другого патриархально-духовного ракурса! И тоже делает это правдиво, хотя в Шмелёвской столице России живут совершенно иные, противоположные москвичам Гиляровского люди. Так какими же на самом деле были в те годы Москва и москвичи? Самый очевидный ответ: разнообразными. Полагаю, что именно так и нужно рассуждать, когда мы пытаемся сформировать идеальный образ чего бы то ни было, опираясь на литературные источники. Именно по этой упомянутой причине невозможно вытянуть с литературных страниц некий собирательный портрет и уж тем более идеал русской женщины. Достаточно вспомнить одного только Н. С. Лескова, у которого героини столь разнообразны, что формата интервью не хватит на описание характера каждой. Там и суровые волевые помещицы, и легкомысленные барышни, и властолюбивые барыни, и чуть ли не святые крестьянки. А его Катя «Леди Макбет» чего стоит! А чего стоит (яко бы) подслушанная автором в гостинице «Ажидация» беседа двух паломниц, каждая из которых, для плоско мыслящего читателя, могла бы стать «портретом эпохи» … Или, к примеру, Гончаровский «Обрыв», где автор живописует двух родных сестёр с полярно разнящимися взглядами и характерами. Вот, и каков идеал русской женщины? Не могу я на этот вопрос однозначно ответить. Литературные героини, как и наши современницы, ну просто никак не могут быть подстрижены под одну гребёнку. Всяких хватает. И в этом разнообразии такое явление, как «Русская женщина» никак не поддаётся протокольному описанию.

2. Насколько сегодня актуально, на ваш взгляд, останавливание коней на скаку и вхождение в горящую избу? Почему?

— Я не знаю по какой причине каждому поколению насельников планеты Земля кажется, что именно его эпоха уникальна. Ну да, в век Некрасова в глаза бросались такие вот «женщины в русских селеньях». Были ли такие женщины типичным явлением? Скорее всего нет. Именно поэтому их образ и казался поэту Некрасову ярким. Для наглядности обратимся к хрестоматийному полотну Айвазовского. Может ли море состоять сплошь из «Девятых валов»? Нет. На один великий девятый вал приходится как минимум восемь маленьких и незаметных, такова действительность. Но художника они не интересуют, не вдохновляют! Его интересует великое! И именно это великое отражается в искусстве и остаётся там навсегда. Понятно ведь о чём речь? Что же до конкретных «коней с избами», то место подвигу, место чему-то великому всегда есть в нашей жизни. Может быть в наш век «кони» несколько видоизменились, но люди-то остались прежними, со всеми своими недостатками и достоинствами. Поэтому и неординарным женщинам всегда есть чем заняться. Космодемьянская, Ковалевская, Савицкая, Терешкова… Понятно ведь, что женские подвиги всегда актуальны. И одновременно – уникальны. И потому заметны, как девятый вал на фоне восьми «обычных» будничных валов.

3. Может ли выжить «тургеневская барышня» в обществе слабых, лишённых рыцарских признаков мужчин?
— Хм… Мне кажется, что «тургеневская барышня» создана Иваном Сергеевичем специально для Тургеневских произведений. Вне Тургеневского произведения она по определению не жилица, уже не «тургеневская барышня». Ведь согласитесь, что и Карлсон, слети он со страниц Линдгрен, оказался бы не приспособлен к окружающему миру. Смог бы он выжить? Большой вопрос. Всё это, конечно, шутки, но разумное зёрнышко здесь есть.
Однажды мне удался литературный герой – Коля из деревни Зуево. Если Вы читали этот рассказ, то помните Колин образ: сильный, спокойный, верующий, надёжный мужик-богатырь, за которым любая женщина жила бы, как за каменной стеной. Мечта! …Я не редко получаю читательские письма, и вот, после очередной публикации этого рассказа в одном столичном журнале, мне пришло женское письмо с просьбой дать Колин адрес. Это для меня стало неприятным сюрпризом. Да, как книжный герой Коля великолепен. Но жизнь не книга! Ну, во-первых: это выдуманный мною – автором – персонаж. Во-вторых: женщина дорогая, взгляни на него внимательнее!!! Моему Коле тридцать, он живёт в глухой деревне с родителями, он нанимается пастухом! Он на лошади ездит, а на дворе 21 век! Согласна ты принять его сторону настолько, чтоб с ним связаться? В действительности такие сильные красавцы-Коли конечно же существуют, но их реальные образы настолько неприглядны, что ты подобных Коль не замечаешь, но ищешь отдохновения от их общества в произведениях искусства, населённых существами, недостатки которых незаметны, а достоинства отретушированы до идеальности. Конечно, ведь книжные герои не требуют ужина, не источают колхозного запаха.
С героями и героинями Тургенева и любого другого яркого автора, полагаю, дела обстоят точно так же. Совершенно демагогический вопрос мы сейчас обсуждаем. А смог бы выжить современный гражданин в обществе героинь Купринской прозы? Нет, не «Олеси», а, скажем «Поединка»? Или «Ямы»? Талантливые писатели, создавая свои шедевры, всегда подспудно добавляют в них элементы утопичности. Чего-то такого – плохого или хорошего – что недостижимо в реальности. И никуда от этого не деться. На то автор и художник.

4. В социальных сетях довольно часто юноши банально треплются о своих барышнях, выставляя тех в самом дурном свете. Из межполовых отношений уходит что-то главное, ощущение прикосновения к тайне бытийной полноты, ощущение чуда единения двоих людей в нечто единое???, целое. Можно ли этому противостоять? Что делать?
— Противостоять пошлости и грязи всегда можно и нужно. Конкретного рецепта действий у меня, разумеется, нет. Но я уверен, что совесть каждого человека, не согласного с «духом времени», может ему вполне подсказать, что и как нужно делать. Для священника это проповедь. Для писателя это художественное слово. Для чиновника от литературы это дальновидность в пропагандировании произведений позитивных, глубоких, духовных, а не тех, с которых можно быстро собрать дивиденды. Для пассажира маршрутки это право гражданина одёрнуть матерящегося соседа и т. д. Именно с таких повседневных мелочей и начинается высокодуховный бытийный порядок. Неужели я сейчас говорю что-то новое?

5. Рассказываю случай из жизни. Один православный журналист пишет в своей статье о своём друге, который бросил первую жену, с которой был неуспешен, а вот со второй — успешен, руководит фирмой. Мол, во всех неудачах этого друга виновата плохая первая жена. При этом без тени смущения сообщает, что фирму этому самому успешному другу подарила вторая жена (а не он ей!). Лично для меня — это дважды не по-мужски, а то и трижды. По большому счёту, этот «успешный мужчина» чувствует себя мужчиной, находясь в сугубо бабском положении и даже не понимает этого. Он не чувствует ни грамма ответственности за то, что не сумел создать нормальную семью, не сумел осчастливить свою несчастную (и по его вине!) жену. Он даже поровну не делит вину за неудачу — это же низость! Или я неправа?
— Вот мы с Вами плавно «заземлились» и перешли с темы литературы на конкретные личности. Да, я с Вами согласен. Конечно же, как и Вы, я ценю в мужчинах мужественность, а в женщинах женственность. Я знаю множество нормальных женщин, тоскующих «по сильному плечу» и якобы не имеющих возможности на него опереться. Так же знаю мужчин, которые никак не могут встретить одну единственную, ту самую, для которой бы хотелось «выстроить замок и победить дракона». Но сейчас мне вспомнился один показательный случай, который демонстрирует изнанку этой обозначенной Вами проблемы. Некая прихожанка точно так же сетовала на то, что не может найти себе настоящего сильного во всех отношениях спутника. Она долго вымаливала себе такого, чтоб «мог кулаком шарахнуть по столу и всех вокруг построить». Наконец ей именно такого Бог и послал. Богатого, сильного духом и «мышцею». Он добился всего сам, построил свою маленькую торгово-производственную империю, где безраздельно правил. Вот она, кажется, мечта! Сбылась! Но счастья у этой прихожанки не случилось. А знаете почему? Потому, что ей казалось, что в этом царстве не хватает императрицы, этакой «владычицы морской». А ему не хватало всего-навсего банальной хранительницы очага. Да, её спутник мог «стукнуть кулаком», когда что-то поворачивалось не по-его. На этом самодержавии его мир и крепился. И вот, когда она сама «повернулась не по-его», кулаком он шарахнул по ней, точнее по её самолюбию. На этом идиллия и закончилась. Оказалось, что быть в империи хозяйкой у неё не получилось от того, что она попыталась увидеть себя там хозяином…
Можно бесконечно упрекать противоположный себе пол во множестве недостатков. Но и здесь, как в большинстве трудных случаев, проблема кроется в нас самих. В нашем личном эгоизме и в неумении занять своё уникальное созданное для нас Богом место. Мужчине быть защитой, опорой и добытчиком. Женщине – матерью, хозяйкой и домохранительницей… Разве это проблема полов? Это проблема совести и духа. Оскудели совесть и дух – явилась вот эта проблема. Гордыня зашкалила, обоим полам в равной степени перехотелось нести свой уникальный крест. Только и всего.

6. Самое грустное, что всё это обильно поливается «православным соусом». Почему сегодня так много инфантильных мужчин?
— Да не видел я никакого «православного соуса» ни разу. Не хочется повторять банальные всем известные слова о проблемах духовного воспитания, о проблемах безотцовщины, о пропаганде из телевизора и тому подобное. Причины известны. Сейчас даже срочники в армии находятся под защитой матерей и бабушек. Ещё двадцать лет назад призывник считался воином-защитником, а сейчас даже и в армии воина защищает материнский комитет: не воин защищает, а его защищают. Но ведь решение этой задачи – на поверхности. Помните советский мультик «Про Сидорова Вову»? Как там всё просто решилось? «Неразрешимая» беда Вовиного инфантилизма росла и росла, пока… «Посторонних убрать! И точка». Как-то так.

7. Мне кажется, что женщина, как мать, более защищена биологически от инфантилизма. Сколько случаев, что отец бросает и жену и детей на произвол судьбы — когда трудно, ищет более «сладкой» доли. Женщины тоже бросают детей, но тогда это уже патология. Нормальная женщина в здравом уме такого не совершит — материнский инстинкт помешает. Может быть наши мужчины деградируют по социальным причинам, т. е. мир как-то не так устроен?
— То, что мы без конца пытаемся перестроить «не так» созданный Богом мир, это очевидно. Что же до патологии, то патологией называется болезненное отклонение от нормального состояния. Разве нормально, когда мужчина бросает семью? Нет. Разве нормально, когда это делает женщина? Нет. Кто придумал для этой патологии градацию нормальности? Кто более согрешает в данной аномалии – мужчина или женщина? – бредовая постановка вопроса. В развале семьи всегда виноваты оба. И причины, кроме гордыни, я не вижу.
А ещё, я не стал бы обобщать, говорить о деградации всех мужчин поголовно. Конечно, совсем незаметно, что кто-то в данный момент сутками напролёт сидит за штурвалом комбайна, кто-то как и прежде ведёт в тайге геологоразведку. Кто-то корректирует артиллерийский огонь под пулями боевиков, кто-то стоит у станка, кто-то ведёт многотонный железнодорожный состав… Это обычные мужики, повседневный подвиг которых совсем незаметен на фоне растиражированной физиономии какого-нибудь одного гомо-парикмахера или альфонса. А их мужицкие повседневные подвиги просто не состоялись бы, если б у героев не было крепкого тыла. Вот какие образы хочется писать и тиражировать для нормализации нашего общества. И вообще, для красоты, для эстетики. Обычные люди-герои есть, «Живёт такой парень», их много и именно они должны стать лицом нашего времени. И, как писатель, я вижу свою задачу в том числе и в этом.

8. У Ивана Ильина есть интересные мысли по поводу женской сути. В «Книге надежд и утешений» он говорит: «Прежде всего, женщина— это цветок, дитя и ангел. Всякая женщина — это потенция, но не всякая — актуальность». Мне кажется, очень точно и тонко схвачено главное. И вот что в связи с этим думается: цветок в женщине, как и дитя отчасти призван хранить мужчина. Вам так не кажется? У нас слишком много претензий к женщинам, но почему же ничего не спрашиваем с мужчин? Они ведь оттого и инфантильны, или нет?
— Я не могу уловить сути вопроса, извините.

9. Говорят, мужчину рожают на свет дважды: сначала мать, потом жена, т. е. женщина безусловно должна помочь явиться в мир полноценному мужчине, но ведь для этого он сам должен быть правильно мотивирован, хотеть этого возмужания и взросления. Но этого нет, по крайней мере — редко встречается. И когда общество всё в один голос обвиняет женщину в мужских недостатках, это общество, на мой взгляд, глубоко порочно и ложно направлено. В такой атмосфере вырастают не мужи, а сопливые нытики. Вы согласны?
— Я не знаю общества, где женщину обвиняют в мужских недостатках. Зато точно знаю, что нытики вырастают только в одном случае: когда мужчину воспитывает женщина. Это – патология, отклонение от нормы. И мы к этой патологии привыкли всем обществом. И патологией эту аномалию давно не считаем. Проглатываем горькие плоды и бестолково сетуем. Хотя совсем недавно, в моём детстве, этот момент был ясен даже ребёнку. Помните выпуск «Ералаша», где высмеивалось такое вот женское воспитание будущего мужчины? Это его, сначала детское, потом подростковое, потом басовитое шофёрское «Ба-буш-каааа!..» Очень наглядно.

10. Может быть мы стали более пошлыми и менее поэтичными? Что с этим делать?
— Однозначно, мы стали менее поэтичными. Но вот, что с этим делать я не знаю. Пожнём плоды своей пошлости, подавимся и сами поймём, что пора меняться. А как иначе?

Беседовала Светлана Коппел-Ковтун

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии запрещены.